Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
  • ↓
  • ↑
  • ⇑
 
15:55 

Черные ягоды

вещи_в_себе
"Дому моему - двадцать шесть лет. Десять зим я мучительно возделывала стены, перекатывая вручную камни и поднимая собственной спиной деревянные балки. Посмотри, сколько заноз с запахом липкой осины поселилось под моими лопатками. Я их вынимаю по одной каждые три месяца. Заканчивается август. Выдерни одну из них... Ну же, смелее. Крови не будет. Она давно затянулась смолой."
Герман легко провел пальцами по спине Лилии. Руки его от долгих работ были покрыты корой, которая давным-давно потеряла все соки. Он ничего не почувствовал. Тогда Герман прижался к спине полной ладонью. Да так, что обернул женский стан пальцами четыре с половиной раза. Позвонки Лилии задрожали от боли и застучали друг о друга с таким тактом, с каким старые шаманы вызывают духов. И тогда занозы прошли сквозь кору мужских рук. Герман ощутил под ногтями деревянные тонкие иглы и резко выдернул одну из них. Кровь, как и обещала Лилия, не пошла. Липкой каплей заржавела горошина смолы. В ней был похоронен шифоновый мотылек.
Лилия продолжила, не оборачиваясь: "Тринадцать весен ушло на отделку интерьера. Я украшала себя травой в праздник Святой Троицы, осветляла волосы фотовспышкой в день Святой Вероники, шила бусы из рыбьей чешуи в праздник апостолов Петра и Павла, морозила до красна румянец на щеках в день Фьорда в Дании. А на праздник обрезания Господне я отбеливала молоком кости, чтобы блистать в вечернем обществе мужчин. Хочешь, и в твоем блесну?"
Лилия повернула голову в сторону слушателя. При этом ее позвоночник, походивший на прочный трос, выгнулся в знаке вопроса. Герман подошел, поправил этот канат, набросив его на гвозди, чтобы тот принял аккуратную форму вопросительного знака.
"Да ты не бойся, - успокоила рссказчица. - Смотри же внимательно, как блестит снег под самой кожей". И она повернула ему тонкое запястье, под кожей которого уже начинали таять воды. Но зрение Германа было замыто туманом, который при рубке леса однажды попал под его веки и так и не нашел дороги обратно. Мужчина щурился. Вены на его лбу вздувались. Он брал запястье Лилии и относил его к тому окну, откуда льется солнечное освещение, то к тому, которое принимало лунное. Но увидеть так и не удалось. Тогда он сорвал кожу с запястья и ладони девушки, как вымокшую под дождем перчатку. Белый свет наполнил комнату и выжег туман в глазах Германа. В левом покоился хвост тумана, в правом - голова. Застрявшая стихия была спасена смертью, вновь обрела свободу и вернулась в лес.
И тогда Герман смог без мучений осмотреть дом, о котором рассказывала Лилия. Стены его были покрыты чуть желтоватой олифой, а крыша состояла из сушеных прутиков льна, что спадали на покатые плечи Лилии. Ключицы ее были так глубоки, что в дождливые дни девушка не решалась выйти на улицу, чтобы не пришлось потом еще долгое время вычерпывать из них дождевую воду. Солнце очертило красным пожаром самые четкие и выступающие черты женского тела: улыбающиеся вверх скулы, равнобедренные треугольники локтей и шкворчащие от солнца родинки. На спине аккуратные темные пятна рисовали созвездие скорпиона. Хвост его опускался ниже и опоясывал бедро. На руке же родинки тянулись тропой, начиная от плеча, заканчивая запястьем, и походили на указатель.
"Откуда они?" - Спросил Герман.
"Путь их начался двдцать три года назад, - пояснила Лилия. - С тех пор прошло девяносто пять времен года. На моей коже ровно девяносто пять пятен. Если свернуть ее подобно тонкому блинчику, то получится очень густая начинка из родинок. Они будут выпадать при надкусе ягодами черники, и ты выпачкаешь подбородок. Эти плоды я начала собирать с тех пор, как ко мне повадился родной отец. С тех пор мое тело ведет отсчет пятнами, помечая каждое яркое событие моей жизни.
Слышал ли ты, как сумерки начали дышать холодом? А вздрагивал ли от шороха ступней духов по сухим листьям? Сентябрь, Герман, Сентябрь. Пришел час девяносто шестого времени года". После этих слов Лилия протянула руку Герману и зафиксировала ее в воздухе, повернув внутренней стороной ладонь мужчине. На нетронутой коже стала проявляться точка, которая темнела, подобно опущенному в чай кубику рафинада. Женщина провожала мужчину в собственный дом, пуская за порог любого странника, из чьих глаз возможно прогнать уман. Она говорила: "Помоги мне отыскать фундамент, поросший мирскими цветами и парковыми мраморными скульптурами. Я видела его в первые годы своей жизни, но потом посадила плющ, который обвил мою память".

Они шагнули в темноту. Лилия держала за руку Германа и просила его быть осторожнее. Ноги Германа не чуяли опоры, а вязли в велюре. Среди этой густой обволакивающей темноты был слышан редкий звук падающих капель. Лилия наклонилась, подобрала с пола тонкий прутик, чиркнула им о что-то, чего Герман не мог видеть, и зажглась небольшая лучина. Тогда напуганный тьмой и воображаемыми крысами Герман увидел, что в руках девушка держала косточку фаланги пальца, огонь которой ласкал нервы мужчины и успокаивал его тихим шипением стекающего жидкого кальция, похожего на парафин: "Тссс!.."
Герман запрокинул голову, будто бы проверяя скорость течения облаков. Он стоял внутри храма Лилии, возведенного из двухсот сорока девяти костей, двухсотпятидесятая тлела в женских ладонях. Костяные балки различных размеров были туго связаны между собой. Вдоль креплений тянулись сосуды. Из их стенок просачивалась кровь, капли которой и разрезали тишину на отрезки времени. Лилия наблюдала за этими звонкопадениями и говорила: "Все случится на девяносто восьмое время года". "Что случится?" - спросил Герман. О том, что произойдет в Марте, ему знать было не дано.
Герман остался в доме Лилии, отмеряя время звуком скрипа костей. Лилия отвела гостя в самую утонченную и светлую опочивальню, что находилась в том крыле дома, где расположены руки. Там Герман ступал по прохладе лучевой и локтевой костей, видел сны в углубленной кисти, прижимаясь поочередно боками ко дну ладони. По ночам ветер играл хрупкими женскими фалангами пальцев, создавая убаюкивающий сладкоголосый хор. Лилия приходила к нему в опочивальню по вторникам и четвергам, обещая в воскресенье вывести Германа на молитву к главному колоколу. А пока она читала ему книги о мужественных шаманах с Алтая и о женственных крымских ведуньях. Слух Германа прочищался так же верно, как и зрение от тумана. Да так, что теперь в его левое ухо мог входить сухой прутик, а выходить из правого. После этих сказаний Герман мирно засыпал на дне и видел девушку даже во сне.
В доме Лилии стало жарко и тесно от дыхания гостя. Их попеременные вдохи едва умещались в стенах крепких построек. Кости от влажности стали скручиваться в локоны, обвивая друг друга. И тогда Лилия решила добавить кислорода извне, открывая все форточки своего тела. Женщина худела стремительно и естественно в надежде облегчить доступ кислорода в спальню. Вскоре кости и органы уже стали просвечиваться через кожу. Легкие надулись парусами. Кожа так истончилась, что начали расширяться поры и стали походить на щели в полу, по которым гулял ветер. От этих сквозняков Лилия постоянно простужалась.
В середине февраля на воскресном рассвете Лилия покашливая зашла в опочивальню Германа и разбудила его, готовая отвести гостя в святую святынь. Тот лишь повернулся на другой бок, подставив взгляду девушки румяную от долгого сна сторону. Герман говорил, не открывая глаз:
- Рано еще. Разбуди меня на закате. Еще не пришло время для девяносто восьмого времени года.
- В девяносто восьмое время года не вступают, едва разомкнув веки. Вставай, Герман. Служба скоро начнется. Тебе нужно подготовиться.
- Но ведь до прихода Марта еще много завтраков и полдников. Успеется.
- Ты забыл, что последние два февральских дня были отвоеваны у зимы армией мужчин, которые хотели жадно рассовать вечность по своим худым карманам. Так что времени мало.
И тогда Герман поднялся на ноги.
В это утро Лилия вела Германа на службу намеренно длинным и ветвистым путем, открывая взору мужчины то, что было от него спрятано с самого первого дня. И он увидел, как в самых низинах костей стопы ласточки свивают свои гнезда. И то, как замирают красные воды в руслах своих рек. Герман спросил: "Почему вода в твоих реках красна? Для чего притаилась? В ожидании какого часа?" Лилия, замедлив шаг, отвечала: "Это водоросли цветут так багряно. Вот уже двадцать три года, как цветет вода. Последняя живая рыба была выловлена в один из украденных дней Февраля. Но было это так давно, что никто уже не помнит: ни моя мать, ни бабушка, ни прабабка. Мы пришли". Они остановились на главной площади близ сердца, на которое Лилия указала Герману. "Звони в колокол, пока реки не очистятся," - произнесла девушка. И Герман завел песню, прикладываясь к огромному сердцу. Оно звенело молитвой и звонко ударялось о ребра, оставляя синяки на их внутренней стороне. Зацветшие реки разорвли свои плотины. Густая кисельная кровь покидала русла, стекая вниз. Вместе с нею выходили погибшие рыбины, куски залежавшейся пищи и капли заржавевшего яда. Сосуды стали наполняться прозрачной ключевой водой. В мелких капиллярах она смеялась от щекотки. По венам поплыли осколки зимних льдин, а воды артерий вышли из берегов, затапливая собой всю округу. И тогда они стали стали просачиваться сквозь окна. Из глаз Лилии стремительно бежали чистые ручьи. Так наступило девяносто восьмое время года.
Обессиленный Герман упал навзничь. Он смотрел не на очищенные прозрачные реки, а на следы кровавого яда, что еще недавно заполнял сосуды Лилии. И тогда он спросил: "Куда опустилась вся высвободившаяся грязь?" "В подвал, - спокойно ответила девушка. Но тебе туда спускаться нельзя". Герман запрокинул голову и спросил: "А что расположенно под самой крышей, куда ты меня не водила? Там, намного выше сердца?" И в этот раз девушка покладисто отвечала: "Чердак. Я давно его не открывала. Он слишком пыльный. Побереги и мое, и свое здоровье. Не ходи туда".
Но со дня этого запрета Герман уже не мог спокойно спать в белых ладонях. Его обуревала ревность к запретам и жадность к замкам. Мысль о том, что в потайных комнатах Лилия прячет нечто важное, не давала ему покоя. И он потуже затянул свой пояс, когда вышел из опочивальни и отправился в сторону чердака. Он аккуратно миновал колокол, зная, что тот зазвонит при малейшем порыве ветра. Перед его взором предстала высокая лестница. Герман наступил на первое колеблющееся ребро, и вся шаткая постройка тяжело выдохнула. Мужчина поставил ступню на второе колеблющееся ребро. Он забирался все выше по ступеням из пяти пар ложных ребер и семи пар истинных. Остановившись у двери из височной кости, Герман оглянулся в поисках ключа для замка и не нашел ничего лучше, чем выдернуть из целостной постройки одну крошечную косточку, которой и отомкнул чердак. Изнутри заклубилась пыль. Герман закрыл лицо руками и шагнул внутрь на ощупь. Там, в темноте, он разочарованно трогал руками шестеренки, покрытые паутиной. Больше крыс напугало мужчину неизвестно откуда взявшееся тикание часовых ходиков. Шестеренки скрипнули и начали воплощать обороты, скидывая со своих металлических плеч пыль на пол. Герман поспешил вернуться в опочивальню, заперев чердак как прежде.
Утром Герман проснулся самостоятельно без помощи Лилии. В его раскрытый от зевоты рот сразу же залетела весть о том, что Март превратился в траМ. Выйдя из опочивальни, мужчина увидел, как срастаются обратно воедино льдины, как пересыхают сосуды. Ворота к колоколу были заперты крепко-накрепко, и единственная дорога, которая открывалась взору Германа вела вниз в подвал. Туда, куда сосем недавно стекал яд. Он последовал траектории последнего пути и оказался в городе. Там, где впервые встретил Лилию. Герман выплюнул себе в ладонь зуб. Возможно, это был резец, а возможно и коренной. Одно было точно ясно - мужчина никогда не лишался клыков и не выращивал зубов мудрости. Герман попытался зайти в дом обратно, но двери были закрыты крепкими листьями плюща. Мужчина заглядывал в рот женщине и звал по имени, крича в самую ее глотку. Но оттуда доносилось пустое эхо. Он подбегал к окнам и стучал в глаза, но они были тщательно зашторены веками. Он делал рентген всех самых укромных углов ее тела, облучая ласточек и отравляя остатки воды. Но дома никого не было. Найти ее - было самой трудной задачей. Из худых карманов Германа торчали украденные дни Февраля. Но теперь применить их по нзначению не смог бы даже самый ловкий ум.
Нередко Германа встречали, стоящего на коленях возле иконы, и пытались его отпоить успокоительным куриным бульоном. Но тот ничего не замечал. Он стер свои последние штаны и потерял немалое количество волос спустя годы. И трудно теперь сказать, молился ли Герман о возвращении любимой или же репетировал на изображении Христа взгляд, которым посмотрит на Лилию, отыскав ее.
Шло сто тридцать восьмое время года, которое для героев этой истории теперь пятилось назад, как и все другие времена.
По вторникам и четвергам в парке возле часовни горожане могли встретить старика без единого зуба и с редкии остатками волос.
И каждое воскресенье на то же самое место приходила старая женщина. Взгляд ее был растерянным и тревожным, словно его обладатеьница не могла вспомнить, зачем она сюда приходит. При каждом новом шаге шестеренки в ее голове ржаво скрипели. Шло отеЛ, и, скинув с себя дырявый палантин, женщина обнажила свою постаревшую кожу, покрытую как и прежде олифой. Она была густо усеяна ягодами спелой черники.

22:03 

Цвета гжели

вещи_в_себе
Они жили в многоэтажном доме, где-то между центральными этажами. Но на самом деле их сердца поселились в темном подвале с банками, солениями, крысами, пылью и затопленным дождями полом. Капельку выше располагалась сетка синих почтовых ящиков, а уже совсем над головами слышались шаги жильцов, быстрые по утрам и неспешные по вечерам. В квартире было не очень много вещей. Она и Он охотно избавлялись от накопившегося хлама каждый месяц. В кухне Ей нравился чайник со свистком, огрызок старого, но удобного веника и угол, из-за которого Она наблюдала за тем, как Он меняет перегоревшие лампочки на новые. В спальне Он любил книжный шкаф, в котором прижимались друг к другу разноцветные собрания сочинений. Он открывал дверцу и нюхал запах старой желтой несгибаемой бумаги с мелким черным перцем букв. Этот аромат рассказывал о своих персонажах больше, чем осмысленные и выстроенные шеренгой палубы предложений. Еще Он любил вздутые от влажности полосатые обои и «строчки-дефисы»на своих джинсах. Время от времени Он и Она искали компромисс, который позволял вытаскивать на мусорку все лишнее, пускай и полезное для кого-то из их соседей,но только не для них. Эта пара застряла в нескончаемом феврале и наблюдала за этим месяцем спокойно и уверенно, возлагая на него какие-то надежды. Они следили за рекордами потепления или похолодания по сравнению с предыдущими годами; знали, как звучит слово «февраль» на различных языках мира. А еще в последние дни зимы они наблюдали за тем, как темными утрами лениво выползают из своих закончившихся отпусков работники ОАО «Холода», чтобы вновь приниматься за изготовление всевозможных пломбиров с добавками и без.
Их «берлога» не была привыкшей к шуму чужих шагов. Медведи сосали свои лапы и были уверены в том,что охотники извне их не потревожат.
Она лежала на самом краю кровати, опустив голову вниз, и неотрывно смотрела на палас, словно на плоскую карту города. Палас был расписан мелкими геометрическими формами и плавными дугами. Она сидела на вершине скалы и рисковала сорваться вниз, упав на клумбы или площадь. В одном из треугольников Она даже узнала крышу своего дома. У Нее закружилась голова от высоты. Он принес ей стакан воды.
В дверь ворвались охотники с цветными подарочными пакетами, полными патронов, капканов и взрывчаток.
К вечеру все собрались на кухне. Гости жужжали над вареньем, опускали свои длинные хоботки в горячий чай. Потом сервиз сушился перевернутый вверх дном. И звон капель от такого количества посуды грохотал по металлической мойке. Еще позже Ее тетка ходила Гулливером по ворсовому городу, подминая под собой дома и парки. Она наклонялась и выкорчевывала оттуда спички-деревья, избавляясь от сора. Эта женщина всегда была убийственно заботливой и хлопотливой, а ее открытая улыбка обнажала резцы и клыки. Дочь ее не изменяла себе и была вежливо коммуникабельной, активно жестикулируя и поднимая вверх рассеянные от резкости дорожки золотистой пыли над теплым светом включенного бра. Эти добропорядочные гости задержались на немного, а потом еще на чуть-чуть. Одна из гостивших кричала из ванной с просьбой подать полотенце. Но поскольку Она была занята, то помочь родственнице не смогла и с усилием крикнула ей что-то вроде «подожди»или «сейчас приду»… Эти слова слепо полетели по коридору, стукнувшись на пути о стену и дверь. Он увидел, как опустошенная ваза ее тела рассыпается на мелкие части фарфора.
Вода горячо и дерзко била о дно ванны. Голая сестра переминалась с ноги на ногу. Он очищал ворсовый город от осколков фарфоровой бомбы цвета гжели.

01:37 

Алиса Апрелева - Белые птицы

вещи_в_себе

 

"Не бойся меня… Я – запах сосновой смолы в солнечных пятнах,
Я – солёное небо августа: тронь – расплещется…" (с)


15:58 

Горсть

вещи_в_себе
Был апрель. Был вкус, который до сих пор пленкой обволакивает мой рот. Скользкая тонкость того замерзшего масла. Я отрезала один лист кальки от целого рулона, покрывшегося солеными каплями. Я опускала содержимое ножа на дно рта. Я крошила языком тонкий масляный лист и не успевала отсчитать и нескольких секунд, как он таял, покрывая серую ребристость неба вкусом черно-белой весны, которую сняли на длинную киноленту. Одну из таких, какие пылятся и в ваших шкафах тоже.
Утром двеннадцатого апреля Папа спал так крепко, что показывал всему миру чуть приоткрытую полость своего рта. Губы его влажно лоснились набухшими дугами. Эти гладкие, лишенные трав и камней тропы и вывели меня к полю. Туда, где заканчивалась деревня. Я смотрела глубоко в рот Папе. И вместе с утренним спокойствием, словно загипнотизированная спиралью Эриксона, я погружалась в состояние некого оглушения и тревоги, когда не можешь с точностью сказать, живо ли еще твое сердце, потому что тело Папы не подает никаких признаков жизни. Грудь его не подымается, дыхание отсутствует. Но несмотря на это я ощущала пульс, я находила своими подошвами крупные вены холодной земли. Я знала, что здесь жив кто-то еще, кто-то третий, чье имя еще не придумано сельчанами. Меж десен Папы я видела непрожеванный вчерашний ужин. Он уснул еще прежде, чем сделал последний глоток уходящего дня. И теперь мне казалось, что я стою не на одном из зубов Папы, а глубоко под его ребрами, где крохотной оторваной ватой рождается его сон…
Я смотрела на крупное зерно черного творога, пропитавшегося апрельской слюной. Я лакала изо рта Папы прохладное топленое молоко, в тумане которого тонула голая земля заброшенных еще с августа полей. И не было больше сил держать при себе эти крупные глотки. Слюна просачилсь тонкой струйкой из левого уголка моих губ. И закапала. Прямо в рот Папе. Тогда я почувствовала, как из-под каждого моего ребра отрывается по кусочку ватной сонной плоти. Я поспешила уйти, чтобы не застать тот момент, когда Папа проснется, когда будет сделан его первый глоток вчерашнего ужина после сна.
Я возвращалась по проселочной дороге туда, где вдалеке синели смутные очертания домов. Голые деревья стояли гигантскими зонтиками сушеного укропа. Аромат семян смешивался с запахом хлебной земли. Наверное днем они шуршали на ветру. Но было утро. С веток набухшими целофанами свисали крупные дождевые капли.
Наконец зашла в покосившиеся от времени стены хаты. Нашла наиболее сухие поленья. Бросила их в печь. И замерла, в надежде услышать треск. Но вместо этого куски порубленных деревьев только зашипели встревоженной кошкой. Я теперь уже думаю, что Папа взял себе в любовницы гражданку Влажность. Она приставала ко всему, что дышало и имело свойство некогда искриться. Я вспомнила о том, что в углу комнаты стоит мешок с деревянной стружкой. Она должна быть наиболее сухой из всего, что предоставляла природа на тот момент. Я откинула большую дедову жилетку из собачьей шкуры. Из прогрызанного мешка была вытащена кучка кудрявых стружек. В ловко закрученном гнезде лежало шесть розовых и лысых тел размером с фалангу пальца взрослого мужчины. И было совершенно очевидно, что они сухие. Совершенно сухие мышата в совершенно влажных условиях. Я наклонилась к телам и поднесла ладонь к самым бокам. От их лысых шкурок веяло теплом. Тепло размером с горсть. Я потянула носом. Воздух источал запах не звериного, а что есть, детского помета. Я нюхала эту сухость еще какое-то время. Я все пыталась понять, какими крохотными и песочными могут быть сны у этих детей. Каким заостренным пинцетом следует их доставать из спящих сердец. Через некоторое время я все вернула на свои места, накинув жилетку обратно на мышат.
В эту ночь я спала крайне чутко, мысленно посадив возле своей кровати сторожа с мышеловкой в руках, чтобы дети не смели залезать в мой открытый рот и красть оттуда вечернюю вареную крупу. Термометр, пьяный от ртути, увеличивал градус своего тела и, изрядно охмелев и раскрасневшись, показывал +18. Дрова продолжали шипеть в печи. Градусник опрокидывал новые стопки. Снова всходило солнце, заключенное отражением света в округлый бок мутного стеклянного стакана с толстыми стенками. Содержимое стен прогревалось.
Утром я ополоснула руки водой, натерев ладони погрызанным куском мыла. Без лишних раздумий я открыла шкаф и медленно достала оттуда пакетик с мышиной отравой. Помню, что долго искала ножницы, стараясь не опускать глаза в тот угол, где было гнездо. Наконец ровный диагональный разрез пакета. Крошечный бумажный уголок упал на стол. Отрава отсырела. Она оказалась непригодной для использования. И тогда я заплакала, готовая зацеловать ноги спящего Папы. Для этого надо было идти в самый синий от сосен конец деревни, потому что я находилась в ее сердце.
Я обула резиновые сапоги и вышла за деревянную калитку. Услышала потонувший во влаге и от того отдаленный лай собаки. Она просто боялась апреля, который шел между домами мне навстречу. Я ждала его, чтобы отправиться в путь. Ржавый засов медленно опустился на тело забора.

@музыка: Альфред Шнитке "Восхождение"

16:00 

Молитва для львов

вещи_в_себе
28 ноября 1992 года. Мне десять лет. Но этого я не успеваю сообразить. Люди в костюмах львов, которые рычат как больные пневмонией, начинают задыхаться в моем сне. Кажется, они отправились из города прямо в раскаленное сердце Африки и теперь слышат, как туземцы во время охоты кричат очень громко, словно все они вожди. Я просыпаюсь, оставляя львов умирать на жарком континенте. Мне десять лет. Но этого я не успеваю вспомнить.
Вождь нашей семьи ставит крест на моих сонных барабанных перепонках и прочерк света в черноте ночи. А еще галочку в русской словесности. Да, лежа в постели я слышу, как папа сражается со львами, что с оглушительным рычанием на него нападают. Папа непоколебим в этой схватке. Я не сержусь на него за прерванный сон. Я в восхищении опускаю с кровати теплые ото сна ступни и по щиколотки оказываюсь в горячей воде. Кто-то спрятался в этой темноте и теперь с жаром дует мне под ночную рубашку. Открываю дверь детской. По Лимпопо медленно проплывает мамин тапок. Через стену белого пара я едва различаю мамин силуэт. Она зачерпывает старым тазом воду и выносит ее в туалет. Стремительно возвращается и повторяет процедуру. Но если бы я только могла ей объяснить, что это не помогает. Река уже выходит из берегов, захлестывая шкафы и полки. Книги разноцветными птицами прижимаются друг к другу. Страницы от влажности завиваются в волны и походят на неопрятно вылезшее оперение больных вьюрков. Словари, стоящие на самых нижних полках, принимают весь удар потока на себя крепкими дрофами. Я слышу громкий голос отца, но едва различаю слова, потому что рев нашей домашней Африки куда мощнее. Кажется, он пытается по телефону вызвать помощь. Я возвращаюсь в комнату и ныряю руками на самое дно бунтующей реки. В моих ладонях остаются раковины мокрых тапок. Возвращаюсь в коридор и легко запрыгиваю с ногами на кресло, куда вода еще не успела добраться. Я обнимаю мокрые тапки, смотрю на ночную битву в свете запотевших от жара ламп.
Мне больше не кажется, что мама выполняет бесполезную работу. Отнюдь! Бедра ее вошли в нужный ритм. Ровно один наклон корпуса. Одно движение руками, держащими таз. Три широких прыжка в сторону туалета. Вода отправляется путешествовать по канализации. Три боковых прыжка обратно в коридор. Ровно один наклон корпуса. Одно движение руками, держащими таз. Три широких прыжка в сторону туалета. Вода отправляется путешествовать по канализации. Три боковых прыжка обратно в коридор. Ровно один наклон корпуса…
Папа, опьяненный мамиными танцами, бьет телефонной трубкой о стену. И тогда я начинаю осознавать, как велика роль женщины в своем племени. Интересно, а потонули ли мои учебники и тетради? О, вот бы их навеки поглотила речная пучина! Одна за другой приходят мысли в мою разбухшую от влажности маленькую голову. И все они стоят такого восхищения, что я душевно мечусь из стороны в сторону от того, какое же счастье выбрать на данную секунду главным. Папа швыряет трубку на место и, сняв майку, лезет в самое пекло баталий. Добравшись до цели, он с криками бьет гаечным ключом по батарее прежде, чем успевает сообразить, зачем он вообще рискнул явиться сюда.
Ровно один наклон корпуса. Одно движение руками, держащими таз. Вдруг все смолкает. Мамины руки разжимаются. Таз пустой тыквой плюхается о брюхо реки. Хищник повержен. Миновав опасность, взрослые начинают скучными травоядными таскать за собой мокрые тряпки, утоляя их жажду и тут же выжимая в таз. Я протираю ладонью запотевшие часы. 5.18.
6.22. Я стою в дверях некогда осатаневшей комнаты, не решаясь зайти внутрь. Некоторые бумажные птицы смертельно больны. Те, что забрались на полки повыше, отделались легкой хворью. Липкий от мягкости линолеум под моими ногами изображает волны, о которые периодически спотыкается папа и находит под рукой то, что еще можно швырнуть. Обои отклеились и свисают со стен увядающей влажной кожей. Изображение Николая Угодника потекло дымчатой темперой, стерев глаза и тонкие губы. Я помню, бабушка как-то рассказывала про плачущие иконы. Такое я вижу впервые. Львы-христиане сюда больше никогда не вернутся. Мое дыхание режет запах мокрой пыли, бетона и пожелтевшей бумаги. Я слышу далекий мамин голос. Он зовет меня на кухню.

В 6.50 я надавливаю вилкой на кружевной, сложенный платочком блинчик. Он расслаивается, выбрасывая из своего нутра раскрошенное мясо с луком.

 

* * *

 

9 мая 2002 года. Я всегда помню, что мне двадцать. Ни на секунду не задумываюсь, когда спрашивают. Это очень легко: юбилей, и нас двое.
К счастью, мои сны пусты. Я могу поспать хотя бы несколько часов после ночи, когда темпера стекала по моему лицу, стирая напрочь глаза и губы. А он вздумал на меня молиться. Я помню, бабушка молилась только при сорока градусах. Либо когда они папой слишком часто ставились на стол, либо когда она вытаскивала термометр из моей подмышки. Больше никогда не молилась. И в эту ночь он заламывал мне руки, пока все крепко спали. И молился как умел, пока мой лик не начал источать воду. Я проснулась через пару часов после нашей совместной службы. Кто-то пылесосит в выходной. Уборка в шесть утра. Нестерпимый гул. Прихожанин взял меня в плен. Я не могу шелохнуться в его руках. Этот шум выводит меня из равновесия. Мое сознание все еще покоится на самом дне моих умственных способностей. «Что за шум?» - спрашиваю я. «Трубу прорвало», - отвечает Прихожанин, не открывая глаз. Остатки моего разума летят на самое дно меня, игнорируя новость. Я слышу, как распахивается дверь в комнату, и чуть приоткрытым глазом читаю по густым подвижным усам паникующего мужчины: «Вставайте! Трубу прорвало, мы не справляемся!» Через пару секунд некогда обнимавшие меня руки разжимаются и хватают брюки. Я остаюсь в комнате одна и свешиваю с кровати ноги. Мои ступни сводит от холода.
В коридоре семь водоненавистников. Своими криками они заглушают шум ледяного потока. Он бьет фонтаном прямо из туалета. Тряпок катастрофически не хватает. В ход идут полотенца. У них очень много полотенец. Я срываю с постели простыню и накидываю на наводнение, будто ловлю грабителя. Вначале она ложится белыми сливками, затем намокает и сравнивается с остальными тряпками. Еще не протрезвевшую службу спасения вызывать бесполезно. Я поскальзываюсь на бегу и падаю в воду, как медведь на охоте за форелью. Женщина сверкает дальними рядами золотых коронок: «С праздником!» Возможно календари врут, и сегодня вовсе не 9 мая, а День Святого Валентина, потому что несколько пар мокрых и чужих рук поднимают меня на ноги и обнимают. С намокшей пижамы ручьями вниз стремится вода. Смех на различные голоса доносится до моего слуха из каждого угла квартиры. Так легко и естественно только падают звезды в кувшин с молоком августовской ночью. Прихожанин бежит с гаечным ключом, рассекая волны, чтобы испортить наш радостный праздник чистоты. Я уже точно знаю, что выйду за него замуж. Падаю последней звездой в глазированный кувшин, оставляя молочные круги.
7.40. Нас много. Мы стоим с тазами и ведрами. Они доверху набиты черникой и морошкой.
Мне всегда будет двадцать.

 

* * *

 

3 февраля 2009 года. Молитвы Прихожанина подошли к концу. Верить в Бога можно либо в молодости в силу фанатизма, либо в старости в силу страха. В тридцать это не имеет никакого смысла. Имеет смысл подать на развод и удачно приватизировать квартиру без поломок в новом районе. Да, я очень удачно осталась одна.
3.20. Я просыпаюсь с легкостью дыма и даже не желаю ломать голову над собственными снами. Просто очень шумно. Очень. Меня охватывает кошмар и мысль о том, что сейчас никто не придет на помощь и не подаст пульт от телевизора, который лежит на другом краю дивана. Мне придется самой ползти за ним с закрытыми глазами, чтобы нажать на кнопку и спастись от этих помех. Я ленивой щучкой добираюсь до кнопок, но замираю с пультом в руках. Мне кажется, что в этих черно-белых помехах, похожих на зимний колючий свитер, еще застыли титры из последнего в эфире фильма. Там точно кто-то еще жив.
8.15. Я упругим щелчком отстегиваю поводок после прогулки. Возле двери оставляю пару черных кожаных сапог на шнуровке. Их языки ослабели, повиснув на натянутых шнурках. Мех перекрученным фаршем торчит наружу. Под еще прогретой ступнями подошвой разливается крошечное озеро талого снега. Озеро талого снега в летнем парке крохотной прихожей. Воздух наполняется потом от носков. Длинношерстная колли по кличке Африка лакает талую лужу, оставляя шерсть на внутренней стороне обуви.

@музыка: Balmorhea - Attesa

01:47 

вещи_в_себе

 

 

 


02:49 

Cibelle - Green Grass

вещи_в_себе

16:30 

Вечерний паводок

вещи_в_себе
Сухое дерево табуретов натирает ножками мозоли на паркете. Рассыпанный овес хрустит под парой плоскостопий. Вышитые лилии сбежали с ее висков и опустили стебли вдоль линий ключиц. Бутоны прижимаются к плечам.
Обнажая головку-луковку, она убаюкивает ее на плечах, порыжевшую от стыда. Остужает загорелые ленты косых скул украденной сметаной.

Темнота, помноженная на четыре плоских листа нагого бетона. Они собраны туго. Бельевая Двина подвешена под потолком. Спелые крылья слепых бражников уносят хлопковые паруса зашитых простыней. Душистая гречка выпускает из кастрюли хлесткие поводки пара. И они отбрасывают тени жидкими локонами некормленых борзых.

Я на ощупь звеню сталью вязальных спиц, вытягивая тугие шерстяные петли из ее овчинных дремот.

В Риге наступила весна. Разлитая по бокалам Двина выходит из мартовских берегов и накрывает железнодорожные рельсы холщовыми пледами. Она играет по клавишам шпал, трубит в заржавевшие гайки, щебечет с хрустящим щебнем. Талая нежность доходит и до моих ступней. Всего кончиками больших пальцев, опущенных в талость, я слышу, как заколачивают на ремонт городские кинотеатры. Опустившимся коленом вижу, как мальчики бьют кулаками по дну глиняных чашек, отправляя во рты шоколадный осадок допитого какао. Постфевральской ангиной ощущаю в хоботках бабочек соленый вкус слез крупно-рогатого скота.

Обритые для моей шерсти ягнята убегают в сад. Они пасутся под гроздями забродившего винограда, под ветками черных слив с льдинами косточек и под тяжестью диких груш с семенами песка.

Шифоновые сумерки связались в крепкий матовый узел. Стрелки чеснока показывают девять. Я ошиблась в подсчете петель. Распущенная нить спускается к ее затекшим от неподвижности ногам. Она вздрагивает, отрывая растрепанную луковку от стола. Одна из лилий всхлипывает.

Ее ладони пахнут сыром и ладаном.

@музыка: Эдвард Григ - Melody Op. 47 №3

15:56 

Женщина, которая не понимает шуток

вещи_в_себе
- Шутка.

- …

- Я говорю, пошутила.

- Ммм…

- Над тобой только что пошутила. Но я же не со зла. Никто не понимает мои шутки. Поэтому я лучше буду молчать.

 

Этот мужчина лет тридцати подсел за мой столик именно тогда, когда я поднимала глаза вверх к часам и прищуривалась, фокусируя зрение на циферблате со стрелками. Хвост секундной выжигал мои зрачки, хитро и соблазнительно обтирая живот циферблата. Я прищуривала попеременно то один, то другой глаз, силясь прочитать надпись на часах. Мои глаза проиграли буквам. Я обреченно подумала о том, что навряд ли найду номер телефона окулиста, записанного на одном из фантиков. Именно в момент предательства моего зрения ко мне молча без спросу подсел мужчина, который не понимает шуток. Официантка подошла к моему столику, загремела пустой тарелкой и смахнула хлебные крошки прямо на брюки незнакомцу, который подсел. Неловко замотав тряпкой в воздухе, молодая официантка отвернулась от нас и зашагала в сторону кухни.
Я посмотрела на прическу мужчины. Коротко стриженые волосы отражали свет лампы, который падал прямо на его затылок. «Канадка…» - тихо сказала я, глядя на отблески. Мужчина, который не понимает шуток отрывисто обернулся назад, надеясь за своей спиной увидеть того, кого зовут Канадкой. «Сколько Вы платите за стрижку?» - спросила я. Он провел рукой по макушке и уставился вдаль: «Да-а-а… Девушка, девушка!..» Та же официантка вернулась к нашему столику, постукивая себя по шее шариковой ручкой. Я зачем-то переложила свою сумку с одного стула на другой. Вновь прищурилась, пытаясь поладить с часами. Время неумолимо бежало. Казалось, что секундная стрелка уже вся мокрая от перенапряжения. Она больше не напоминала кокетливый соблазнительный хвост. Теперь все больше походила на мокрую отсыревшую и липкую тряпку, какой вытирают столы в общепитах. Я сделала очередное усилие над собой, снова прищурилась, когда в моих ушах рассыпались хлебными крошками слова: «Нам вина и фруктов». «И морковного соку!» - крикнула я удаляющейся девушке с блокнотом. Я вдруг представила, как эти молодые тонкие ручки выжимают раскисшую тряпку после ухода последнего посетителя, чтобы вымыть столы.
Мужчина, который не понимает шуток опустил голову вниз. Я вслед за ним. Увидела его заляпаные туфли. Точнее, было очевидно, что до прихода в кафе они были забрызганы грязью. Она засохла. И теперь здесь он оттер эти пятна сухой скомканой салфеткой. «На улице дождь?» - спросила я. Он поднял на меня восковое лицо: «Да. Часа полтора уже точно идет. А Вы давно здесь сидите?» Я вновь прищурилась, задрав голову к настенным часам. Там секундная танцевала различные па, принижая мое достоинство напоминанием о том, как меня выгнали с занятий по танцам за особую неуклюжесть, мешающую окружающим. Тогда я ответила: «Да. Я даже успела поесть». К нашему столику вновь вернулась официантка. Она выставила с подноса содержимое. Я успела рассмотреть ее чуть округлую фигуру и черные волосы по плечи. Вслед за этим я как-то инстинктивно поменяла положение ног и вновь переложила сумку на другой стул подальше от официантки, словно та могла что-то украсть. Мужчина, который не понимает шуток молча разлил вино в пустые дешевые бокалы и поднял один из них. Я не поддержала его жест, а лишь потянулась в сторону фруктов. От большой красной виноградной грозди я оторвала одну ягоду. Та туго щелкнула у меня на зубах, и я захрустела косточками. Я ела виноград, натянуто радовалась тому, что нам еще привозят настоящие неподдельные фрукты. Ведь мои десны и небо чесались изнутри так глубоко и сильно, что я бы попросила у официантки вилку для того, чтобы вдоволь начесаться и облегчить свой нестерпимый зуд. Я обернулась, чтобы позвать работницу заведения, не внушающую доверия, как увидела картину: стоит спиной ко мне уже знакомая официантка у некогда пустующего столика. Стояла она долго. Кивала. Поправляла волосы. Я тогда еще подумала, что посетитель очень голоден – делает полный тщательный заказ. Или может выпивку выбирает? Только что в этой дешевке можно выбрать? Девушка принимала заказ около пятнадцати минут. Я тогда еще подумала, что на ее месте разозлилась бы на такого медлительного клиента. Но она тронулась с места довольная. Рот нестерпимо щипало. Я окрикнула официантку, но на полуслове замолчала. За пустым столиком, откуда только что она ушла, сидела девушка и спокойно смотрела на меня из-под черной челки. Я впервые оценила, как она выглядит со стороны на таком нешуточном далеком расстоянии от меня. Словно ее приклеили вырезкой на белый ленивый обеденный коллаж из столов, стульев и плит. И каждый раз, когда она поворачивала лицо, у меня под одеждой по позвоночнику бежали насекомые. Скулы ее были настолько остры, что могли разрезать густой воздух, как сувенирный японский меч, перерезающий шелковый платок. Я бы могла видеть порезы этого воздуха с их тягучей липкой кровью, ведь плотность этого кислорода давила мне на виски, как обрушиваются стены на страдающего клаустрофобией. И вот поэтому лучше бы она не двигалась. Девушка выдохнула, достала из кармана черной кожаной куртки телефон, посмотрела на дисплей и убрала его обратно (В это время должны были упасть со стены и разбиться часы, висевшие за мной. До меня дошло, что на них было написано «Чайка»). Я поднялась со своего места. Мужчина, который не понимает шуток отреагировал вяло, но все же подал голос: «Вы куда? Я же купил целую бутылку вина». Я обернулась к нему:
- Ну и напрасно. Потому что после крепкого я бы к тебе все равно не поехала. Я не люблю спать на простынях в крошках. Они колятся под коленками, когда ложишься в постель. У тебя брюки, смотри, все в хлебе.
- В каком хлебе? Кто пить все это будет?
- Шутка.
- …
- Я говорю, пошутила.
- Ммм…
- Над тобой только что пошутила. Но я же не со зла. Никто не понимает мои шутки. Поэтому я лучше буду молчать.
Я надела сумку на плечо, двинулась в ту сторону, где сидела девушка. Услышала вновь за своей спиной мужской голос:
- Да ты хоть сок свой попробуй!
- Отдай его официантке. У нее тоже что-то со зрением неладное!
Уже на улице в свете фонарей, ее черты лица не были настолько резки. И я перестала волноваться за порезы воздуха от ее скул, за ссадины от ее взглядов и за синяки от ее подошв на асфальтовом брюхе земли. Она закурила: «Что у тебя губы такие красные?» Я сразу же на одном выдохе, заранее оправдываясь, чуть игриво протрещала: «Этоянецеловаласьэтовсеотузбекскоговинограда».
Дома было очень холодно. Не считая резкой смены погоды не наблюдалось никаких перемен. Она таскала за собой за шнур из комнаты в комнату масляный обогреватель на колесиках, словно пса на привязи. А я в свою очередь таскалась из двери в дверь за радиатором, пытаясь повесить сушиться несколько пар мокрых аккуратных женских носков. Когда она спала, ее короткие веки не закрывали полностью глаза. От того казалось, что она сутками напролет подсматривает. Я в это время не могла уснуть. Все переживала за то, что к утру у нее пересохнут белки, и будут болеть глаза. И мне от этого очень хотелось закапать ей густой черной заварки. И еще я думала. Думала, почему она так сильно опоздала в тот день. И не решалась спросить, чтобы не услышать скрип маленьких колес, на которых держится обогреватель. Ну чтобы она не забрала его с собой, спасаясь от меня в другой комнате. Через несколько дней я услышала бурление воды в стояках. Нам дали отопление. И поэтому обогреватель был запрятан за дверь. Она больше не имела права прятаться от меня под скрипом колес, и я осмелела: «А почему ты тогда так сильно опоздала?» Я поймала на себе ее вопросительный взгляд. Я продолжила: «Ну, тогда.. В кафе. Когда меня угощали виноградом». Она стойко выдержала взгляд: «Это когда та классная официантка таскала за собой мокрую тряпку? А я и забыла уже».
После того случая я старалась задавать ей поменьше вопросов, плотнее питаться и тщательно занавешивать шторы, чтобы ее красивое острое лицо на освещенных и выбеленных солнцем стенах не разрезало кислород, которым я дышала.
Я была женщиной, которая не понимает шуток.

15:50 

Сказка про Чуткость и Чёткость

вещи_в_себе
В последние несколько лет Марина мучилась от выбора между четким и чутким. Она отлично знала, что то, что бывает поделенным на равные отрезки вплоть до миллиметра, не имеет право на ошибку. Но то, что писано лишь тенью от запотевшего стекла от дыхания влечет за собой беспорядок, однако обладает бОльшим знанием, чем знанием четкости. Если четкость была направлена на оправдание и подтверждение своих знаний перед людьми, то чуткость Марина всегда несла с собой безмолвно, словно беспомощного младенца. А люди кидали ей и малышу вслед даже не камни, а огрызки старого раскрошенного кирпича. Марина хорошо помнила тот день, когда один из тяжелых обломков попал в голову младенца и покалечил его. С тех пор Марина развернула свой завалившийся практически под самое горло язык, но все еще не раскрыла рта. Каждую ночь к ней приходили старые повитухи и садились на край кровати. Одна из них приводила с собой статного мужчину, чтобы Марина могла зачать с ним нового младенца и обрести чуткость. Вторая же приходила с рулеткой, которой измеряла пропорции Марининых рук и соотносила их с размерами бедер. Еще она скрипела ящиками стола и копошилась в документах девушки.
Каждую ночь Марина думала, кого из них прогнать, а кого оставить. И это чувство неопределенности ныло внутри ее живота с таким же ощущением, с каким тянут под коленями жилы при плохой растяжке.
По утрам Марина курила, пытаясь отойти от ночного выбора, днем проявляла фотографии, а уже ближе к вечеру начинала неметь от очередной предстоящей ночной встречи.

* * *

Марина курила в форточку, делаясь мягкой и добродетельной, потому что считала, что выпускает дым на волю из тесной и продолговатой сигаретной клетки. Обволакивая своими легкими, она давала дыму благословление. И тот, словно исповедовавшись, вылетал на улицу. Марина застывала, подобно морской фигуре в игре, и удивленно следила за тем, как змеи дыма разбиваются о воздух, теряя свои тела и превращаясь в духов. Сигарета покоилась в ее пальцах, и столбик пепла напоминал обгрызанный кукурузный початок. Его можно было солить и есть. Пепел и соль – это сочетание сердцу Марины было слаще, чем вкус чая с медом. Иногда Марине хотелось задержать струю дыма, накинув на него поводок и намордник, чтобы тот не смел лаять в лицо. Но также она понимала, что благословляет дым именно на свободу, и искушение овладевать отпадало само по себе.
В один из таких моментов звонок в дверь разбил тишину на осколки. Столбик пепла упал в плошку с гибискусом, и, прокашлявшись, Марина направилась к двери. В дверях Марину ожидала женщина с почтовой сумкой. Она протянула Марине письмо, и та сделала шаг в сторону четкости, нацарапав в графе свою выдуманную в четырнадцать лет и от того нелепую подпись. С такой подписью можно было только делать ход, играя в крестики-нолики. Попрощавшись с женщиной, Марина внимательно осмотрела конверт, на котором не нашла ни имени отправителя, ни его адреса. Марина потрясла его и услышала звонкий шелест монет. Словно кто-то незримый натянул брови девушки. Она принялась разрывать конверт и обнаружила, что он склеен липким рыбьим жиром. Внутренняя сторона бумаги пахла духами ее бывшего возлюбленного. Она еще раз потрясла конверт и высыпала содержимое на стол. Под лучами заходящего солнца золотыми струями сыпалась крупная рыбья чешуя, напоминая звуком хрустальные китайские колокольчики, на которые с еловых веток комьями падает первый ноябрьский снег.
Чешуи было так много, что Марина продолжала сыпать два дня и две ночи, и эти искрящиеся потоки показывали ей сцены из прошлого. В них Марина увидела и золотые кудри ее возлюбленного, и буквы старинных писем, и засохшие трупики всех убитых ею мух, и зерна первой пшеницы ее ранней юности. Все это дышало рыбным воздухом. Сама Марина покрылась липкой испариной, какой был заклеен конверт, волосы ее покрылись тиной, а ногти блестели чешуйками. И она вспоминала тот день, когда ужинала рыбой с человеком, которого любила. Но подавилась мелкой костью, услышав страшную весть о разлуке. Тогда Марина бросила не доеденный ужин и покинула место за столом, даже не утрудившись вытереть руки. И теперь Марина принялась кашлять, как тогда. Она вновь ощутила внутри горла кость, ставшую поперек. И ночью вновь пришли повитухи. Чуткость не стучала Марине по спине, чтобы девушка могла выплюнуть кость. Старуха лишь протягивала Марине мякиш черного хлеба, который мог протолкнуть острую как игла косточку. Четкость же не покладая рук пересчитывала все до единой чешуйки, не впуская в окно мотыльков, чтобы те не сбили со счету. И тогда Марина придумала способ избавиться от приносящей страдания кости. Утром она отправилась на рынок, минуя прилавки со сливами и гречишным медом. Ее манило в самый последний ряд, от которого пахло тиной. Марина ходила между рыбинами и заглядывала в них, как в зеркала. Одна чешуя отражала первый день знакомства Марины с Марком. Другая, похожая на серебряный поднос рыба, показывала округлый живот девушки, хранивший выкидыш. Третья чешуя отражала сжатые до скрипа челюстей скулы Марка, держащего в правой руке вилку, а в левой - нож. Это был их последний совместный ужин, когда Марк путал все, начиная со столового этикета, заканчивая речью, в которой он произносил слова задом наперед. И так, читая рыбу за рыбой, прилавок за прилавком, Марина притянула к своим ногам всю волну своего сокровенного прошлого, которое старательно утопила в жидком проявителе для фотокарточек. Марина выбрала большого карпа с самой потомственной молокой и заплатила торговцу золотой чешуей. Ошибки никто не заметил: ни продавец, ни сама Марина.
Марина вернулась домой и, запыхавшись от тяжести, кинула карпа на самую огромную разделочную доску для раскатывания грубого, как градовое облако дрожжевого теста. Карп был огромен, как маленькая деревенская коза. Марина достала топор и принялась отрубать плавники. Она упаковала их в большой конверт и, налепив марку на рыбью кровь, отправила Марку, как символ свободного плавания к тем берегам, к которым он стремился в свое время, все дальше удаляясь от Марины. Эти плавники были мускулистые и такие острые, что навсегда изранили руки девушки, когда та пыталась их ухватить, не страшась того, что Марк набирает скорость по самым неспокойным волнам.
В эту же ночь Чуткость втирала в легкие Марины морскую соль, стараясь их заменить на жабры такой ширины, которой можно охватить весь океан от южных берегов Абхазии до северных границ Норвегии и такой глубины, сквозь которую просачиваются даже самый крупный жемчуг и драгоценные мачты самых древних погибших кораблей. Четкость же подсчитывала, какую прибыль принесет ей черный жемчуг.
Весь следующий день Марина топила свой вновь возникнувший из ниоткуда голод по Марку, окуная фотопленку в проявитель. Руки ее были смазаны детским кремом, отчего смешиваясь с запахом запястий, кожа приобретала аромат коричных булочек, запеченных с лесной травой. Свежие фотокарточки были украшены жирными от крема отпечатками пальцев. Пустой тюбик был брошен в угол, а два остывших с завтрака яйца в коричневой и белой скорлупе, были одинаково треснуты, не зависимо от цвета. Открывшиеся жабры Марины требовали воды в виде очередного письма от Марка. А когда женщина с почтовой сумкой вновь позвонила в дверь, Марина поставила очередной крестик в этой странной партии из документов, и тут же принялась открывать посылку. Она ломала коробку своими маленькими руками с таким хрустом в суставах, с каким обычно ломают длинные хрустящие спагетти, чтобы их бросить в кипящую воду. Марина глотнула жабрами большой глоток отравленной воды и скатилась по стене. Перед ней стояла крошечная банка красной икры. Марина ясно вспомнила момент, когда сообщила Марку о том, что потеряла ребенка. О том, что не смогла, не сохранила, а схоронила под сердцем то, что казалось таким естественным по своей природе. Акушеры суетились, тревожно указывали ей на график, мол, сударыня рискует. Но Марина не верила до самого конца. Тогда еще они жили вчетвером под одной крышей: Марк, Марина, плод внутри нее и… Четкость. После трагедии девушка просила Марка позвать Чуткость, но тот ее уже не слышал, бороздя крепкими плавниками чужие проливы и моря.
Марина сидела на корточках, крепко ухватившись руками за пряди своих волос и с криком разбивала банку о стену. Теперь по ней медленно сползала красная икра, оседая на пол так же, как оседало сердце девушки, стекая по сосудам прямо в самые ступни. Ночью повитухи вновь показали свои старые лица. Чуткость сидела верхом на Марине с удочкой в руках, закинув крючок в прорубь ее горла. Острие цепко ухватилось за аорту Марины, и теперь девушке было невыносимо трудно дышать. Обессиленная, она тонула в собственном море. Вторая старуха вносила в свою книгу запись об очередном улове, напоминая Марине, который раз она уже попадается на одну и ту же удочку Чуткости.
Только успел исчезнуть последний ночной мотылек в ожидании солнца, как Марина вновь была на рынке. В этот раз ее оскорбленное до самой глубокой боли сердце требовало хищную щуку. Та была настолько велика, что умещалась разве что в корыте для стирки белья. В гневе Марина одним ловким движением распорола брюхо щуки, и, засунув руки по локти, девушка вынула оттуда огромный желчный пузырь. Даже самой неопрятной хозяйке известно, что стоит одним неосторожным движением руки разорвать пузырь, как желчь затопит и отравит все блюдо целиком, оставляя едкий вкус горечи и опасный для обоняния запах смерти. Не мешкав ни секунды, Марина упаковала желчный пузырь в почтовую коробку, а, вернувшись домой, прямо в туфлях погрузилась в ледяную ванну, где уже покоилась выпотрошенная щука. Марина обняла ее пятнистую голову и так проплакала всю ночь, не впуская за дверь ни Чуткость, ни Четкость. Не пустила она за порог и женщину с почтовой сумкой. Лишь к концу дня, когда родинки Марины воспалились от плача, в зеркале показалось морщинистое отражение Чуткости. Та схватила Марину за руку и провела ее к входной двери. На ступеньках возле самого входа в дом стояла почтовая коробка. Марина медленно подняла ее, повертела, спрятала подмышкой, аккуратно закрыла входную дверь и вернулась с посылкой в комнату. Девушка поставила коробку на стол, не спеша закурила. В окне она видела почтовые ящики своих соседей. Из жестяных языков стопками лежали еще не тронутые конверты. В каждом втором из них таилась открытка. Шла череда праздников. Бумажные приглашения и поздравления кричали о себе буквенными голосами, которые просачивались через бумажную одежду. Посылка Марины жалобно скулила, выбрасывая через щели капли воды на стол. Марина глубоко затянулась сигаретой, открыла коробку и увидела внутри маленькое аккуратное сердце. Оно пахло домашней аквариумной рыбой. Сигарета тут же выпала из губ Марины и подожгла край летающей по ветру кружевной занавески. Девушка смотрела на самое дно коробки и чувствовала, как огонь прожигает все ее внутренности, такие же холодные и слипшиеся, как у сельди давней заморозки. Балки и деревянные опоры, охваченные языками огня, внутри нее рушились. На улице же вдоль ее дома бегали люди и, надрывая глотки, кричали о пожаре. Марина чувствовала воду, которую соседи в панике выливали из ведер в окно, чтобы потушить пожар. Она жадно хватала жабрами влагу, приносимую с улицы…
Очнулась Марина в доме напротив. Вокруг нее сидели соседские дети, за руку ее держала Чуткость. По слухам соседей вторая старуха угорела, когда пыталась спасти документы и деньги. Марина бросила обессиленный взгляд на стену и увидела закоптившиеся от пожара пятна и крапины из сажи. Они россыпью украшали белые обои и походили на дождь из черных ворон. Марина начала было гадать по ним, словно по звездам, но тут же снова закатила глаза и на время потеряла сознание.
С того несчастного случая сознание она больше не находила, совершая странные не обдуманные поступки, из-за которых ее дразнили соседские мальчишки.

* * *

Когда новая луна взошла в созвездии Рыбы, Марина надела свой новый пиджак и, торопясь к Марку, забыла срезать этикетку. Он открыл ей дверь своего дома, ожидая увидеть женщину с почтовой сумкой. Но вместо этого на пороге стояла обезумевшая Марина. В зубах она держала рыбий скелет. Девушка судорожно водила скулами, перебирая позвонки похожие на молочные зубы, и скелет больше не был скелетом. Он казался живой морской тварью, которая грациозно плывет в самых глубинах, плавно виляя хвостом, головой и каждым позвонком своего хрупкого тела.
С этого дня Марк снова начал пересчитывать позвонки Марины. А теперь еще и горячо дышал в самые глубины ее жабр, оставляя на краях влажные капли обыкновенного человеческого пара.

15:47 

Про камни и перья

вещи_в_себе
Стриж черный. Расцветка буровато-черная со слабым зеленоватым отливом. Летом перья сильно выгорают и общая окраска бледнеет. Клюв и ноги черные. Пальцы маленькие, направлены вперед. Длина крыла 15-18 см, вес 95-110г.

В тот вечер солнце садилось быстро. Тень съела уже половину дома, а Аннеке едва успела разложить на солнце цветы цикория и зверобоя. Сырые, слегка увядшие стебли источали душный лекарственный запах, привлекающий бронзовых мух. "Уж больно ароматно, - подумала Аннеке. - К дождю". Влажный тяжелый воздух впитывал в себя запахи со всей округи: яичный аромат жареных гренок из открытых соседских окон, земляничный запах туалетного мыла, что плавало в корыте, и дух пыльцы с картофельных цветков. Аннеке с минуту помешкала, то отправляясь в дом, то неуверенно кидая взгляды на разнотравье. Потом она запрокинула голову и широко открыла рот, будто черное натянутое небо желало быть проглоченным ею. Она вновь бросила волнительный взгляд на цветы и шагнула на крыльцо.
Перед Аннеке на столе лежала гора поморщившейся от погреба картошки. Раздевая ее, девушка несколько раз порезалась, но так и не решилась включить свет. Густые сумерки стучались к ней в окна. И чем громче был стук, тем ловче Аннеке углублялась по спирали внутрь картофеля, избавляя его от почерневших глазков. Сумерки гневались, продолжали стучать по хрупкому оконному стеклу и грозили в случае непослушания привести с собой дождь. Но Аннеке не открывала. Иногда в ее руки попадался картофель с такими глазками, что винтовые обороты лезвия ножа разламывали плод пополам. И тогда Аннеке, глядя на заполняющую пустоту содержимого, понимала, что спасать здесь нечего. Гнилая картошка откладывалась в сторону на съедение птицам.
Сумерки втянули в свои легкие побольше воздуха и цепко ухватившись за подоконник, медленно пробрались в кухню к Аннеке и привели с собой обещанный дождь. "Мои травы!" - воскликнула девушка и побежала во двор спасать стебельки и уносить с собой запахи со всей округи.

Считается, что ласточки низко летают перед дождем. На самом деле деревенская ласточка практически всегда кормится на небольшой высоте, а городская ласточка и стрижи - высоко в небе. Теплыми летными вечерами, во время массового лета насекомых, городские ласточки и стрижи тоже спускаются вниз, но с прогнозом погоды это никак не связано.


Сумерки уже давно перестали злиться на Аннеке, а дождь не прекращался целую ночь. И Аннеке, лежа в своей постели, звала сумерки обратно. Но сумерки не возвращались, как и все живое, что когда-то гостило в этом доме. И это одиночество прокручивало свой нож в теле девушки, разрезая полость ее души для того, чтобы убедиться, что ее содержимое непременно будет брошено на корм птицам. А погружаясь в сон, Аннеке стягивала с себя теплые носки, пронося их сквозь потемки одеяла к самому лицу. Потом она прятала их под подушкой и, не разжимая из кулака, засыпала спокойной, ощущая всей крепостью ладони тепло и мягкость ткани.

Стриж селится в разреженных лесах, где есть одиночные деревья с дуплами, в скалистых береговых обрывах.


А однажды, перебирая физалис, Аннеке услышала стук в окно и, не оборачиваясь, прогнала сумерки, гневно воскликнув: "Лей-лей, не жалей! Сколько бы дождь не танцевал, чаша моей души не имеет дна. Пусть заполняет стенки! Пусть будет принят землею!" Но сумерки не уходили. Они стучали так громко, что сотрясались стены дома. Старые фотографии срывались с гвоздей, подушки прятались под кроватью. Аннеке крикнула все так же не оборачиваясь: "Не боюсь я тебя! Убирайся прочь!" И на мнгновение все затихло. Вдруг резкий звон разбитого стекла заставил Аннеке подскочить и опрокинуть миску с физалисом. Рядом с ее ногами лежал большой камень, а в разбитую воронку стекла смотрел человек. В каждом кармане его одежды лежало по ложке. Он поклонился и сказал: "Впускай Аннеке. Буду есть тебя. Если ты и впрямь бездонная, то я останусь сытым. Если же нет - с голоду не стану помирать, а пойду есть других".
Аннеке впустила. Говорят, что человек ел ее всеми ложками попеременно и не знал ни дна, ни голода. А когда насытился так, что рубашка его стала трещать по швам, он покинул постель, в которой мирно спала бездонная Аннеке. Человек с ложками закрыл за собой дверь с первыми утренними песнями птиц.

У стрижей отсутствует период семейной после гнездовой жизни. Считается, что молодые стрижи вылетают из гнезда и сразу же покидают свою гнездовую территорию. В это время взрослые птицы еще могут собирать корм для птенцов, кормить которых им уже не придется.

Долго еще Аннеке заглядывала в оконную пробоину, ожидая человека с ложками. Только не чищенные овощи горкой лежали на ее кухонном столе. Шли годы, а Аннеке так и прислушивалась, ожидая узнать возле себя звон серебряных ложек. А когда наступила зима, то решила забросать камнями глубокое пространство своей души, чтобы выложить дно.

Стрижи не являются строго гомотермными (теплокровными) существами. В случае голодания температура тела птенцов становится неустойчивой и спускается иногда даже до 20 С. При таком падении температуры стрижи впадают во временное оцепенение, и в этом состоянии птенцы могут переживать без вреда для себя голодовку в течение 9 и даже 12 дней.


Забросав себя надежно камнями, Аннеке вернулась к своим привычным делам. Она готовила овощи, в которые забывала положить соль; полоскала простыни, которые забывала натереть мылом и засыпала, забывая сжимать в кулаке носки. Стекло в окне она поменяла, а сумерки впускала тут же без споров. И те по-кошачьи, свернувшись в клубок, складывались возле ног Аннеке.
И однажды стены ее дома вновь вздрогнули от звона разбитого стекла. Только Аннеке не шелохнулась. "Уходи, человек с ложками," - сухо произнесла она. "Не могу, - ответил незнакомый голос. - Подай, пожалуйста, камень". Аннеке обернулась и увидела человека, прежде никогда не встречавшего. У него не было ни ложек, ни карманов. У него вообще ничего не было. Аннеке подала человеку камень, разбивший окно. Тот забрал и попросил, протянув открытую ладонь: "Еще". Аннеке вынула камень из своего горла. Человек забрал и попросил продолжить. Аннеке вынула камень из своего сердца. Так, до самой ночи, камень за камнем человек стал расчищать бездонную душу Аннеке от тяжести и завершенности. А когда внутри нее не оказалось дна, сумерки привели с собой дождь, посмотреть на чистую Аннеке. И девушка воскликнула: "Ой, мои травы намокнут!" Аннеке стремительно побежала из дома, оставляя под пятками измельченный в крошку камень.

Живущие у берегов моря стрижи вылетают нередко стаями поздно вечером в открытое море и проводят всю ночь в полете. Длительность нахождения стрижей в подобном ночном полете в зависимости от времени года может колебаться от 4-5 до 7-8 часов. Возвращаются эти стрижи к гнезду на рассвете.



*данные о стрижах найдены на сайтах www.floranimal.ru и www.allforbirds.net


15:38 

Соседская герань

вещи_в_себе
Я не была знакома со своими соседями. Все, что меня с Ними связывало - это крики по утрам. Ежедневно я слышала одни и те же слова, но только с разной интонацией. Слово "сука"на моей памяти имела столько оттенков, что даже японцы могли позавидовать такому тонкому и изящному произношению. Вчерашняя "сука" говорила о ненависти, сегодняшняя - о страсти. А вот только минуту назад я услышала, как что-то разбилось, и вышла на балкон. Под соседскими окнами лежала разбитая вдребезги плошка, осколки которой накрывали холмик рыхлой земли. Розовая герань, которая спасала свитера от моли теперь будет охранять садовые цветы от клопов.
Сквозь эти истерики прорывались запахи подгоревших гренок, угли от которых я могла лицезреть в мусорном бочке, когда выбрасывала прутики, вылезшие из веника во время уборки. Так вот, я смотрела на эти черные корочки и представляла, как Он откусывает гренок, улыбается Ее шутке, а Она начинает смеяться Ему в лицо, теребя в руках старую худую прихватку. Потом Она старательно длинными наманикюреными ногтями вытаскивает из Его передних зубов горелки. Но, поскольку Он сидит против света, Она отрывается от своего дела и укоряет Его в том, что Он хочет загубить Ее зрение. И вот, где-то между этими минутами и раскидыванием рук и вырывается классическое "сука!" с утренней греночной интонацией.
У этой пары не было детей. Я не знаю причину этого, но, думаю, втроем Они навряд ли смогли бы поддерживать тот колорит, который всегда так поражал мое воображение.
Она сама была ростом не выше двеннадцатилетноей девочки. Одежда Ее напоминала остатки костюмов с Хэллоуина, когда самые пугающие и эксцентричные уже разобрали, но осталась кучка превеселого, но неузнаваемого тряпья.
Он же иногда заезжал газонокосилкой на Ее садовые розы и брился, навскидку, раз в две недели. Поравнявшись с Ним по дороге из магазина, я видела, как в прозрачной авоське консервированная кукуруза приминает несчастные раздавленные персики. Поверх всего этого лежало несколько банок детского яблочного пюре. Я знала, что Она с ужасом вытягивает из пакета раздавленные фрукты, а потом отрывает от банок прилипшие косточки.
И я любила Их. Всем сердцем.
Нелепость этой пары вызывало во мне какое-то бешеное загадочное сладострастие. Наше знакомство дальше поздравлений с праздниками и дележки удобрений для сада не заходило. Я еще никогда не встречала ничего более привлекательного на свете, чем эту семью. Однажды я, как и прежде, увидела через окно, как Они смотрят телевизор. Она что-то вытаскивала из миски, окуная туда восточные палочки и отправляя содержимое в рот. Наверное это была острая корейская кухня, потому что моя дорогая соседка подавилась и начала кашлять. Миска выпала из Ее рук. Он подскочил со своего места, начал стучать по Ее хрупкой детской спине, но ничего не помогало. В следующий миг я отпрянула от окна, потому что увидела, как Он в панике влепил Ей сочную пощечину и начал зацеловывать Ее губы. Даже не губы... Он начал зацеловывать Ее рот, пытаясь достать языком причину такого безумного кашля. Через несколько минут Ее состояние нормализовалось. После увиденного я еще долго не могла уснуть. Аккуратно постеленные свежие простыни словно давали мне пинка, выгоняя меня из собственной же постели. И им это удалось.
Последующие часы я провела на большой кухне, потягивая чай. Я была занята тем, что пыталась заплакать, но не могла придумать повод. Так, я вспоминала самые печальные моменты своей жизни. Воображение в красках рисовала первую смерть в моей жизни. В одиннадцать лет я оплакивала свою умершую от кожного рака собаку. Тогда... в темной пустой комнате я прижала к лицу собачий поводок, от которого пахло старческой шерстью. И тогда зашла бабушка. Она бесцеремонно включила свет и, не тая обиды, произнесла: "По мне так реветь не будешь... Это всего лишь сука". Но после этих мыслей я вспомнила соседские выкрики и гренки. Улыбка взяла верх над тоской, и остаток ночи я корила себя за приподнятое настроение в момент печальных воспоминаний.
А причину потенциальных слез я так и не нашла. По морде меня вроде не бьют, не раздражают безолаберным походом в магазин и не рассекают почву осколками от цветочного горшка. Более того, мне предложили новую работу и обещали поменять на кухне раковину. На этом с попытками заплакать было покончено.
Около пяти часов утра я услышала, как кто-то с силой стучит в мою дверь. Скинув с себя плед и прихватив нож для нарезки хлеба, я направилась в сторону входа. Стук усиливался. Явно колотили уже не ладонями, а локтями и всем телом. В глазке я увидела преобрзившееся лицо моей соседки. Я отворила дверь, выпустив из рук орудие защиты. Она тихо сотрясалась от рыданий. Так же на цыпочках зашла в гостиную. Я была абсолютно не подготовлена к такому повороту событий, потому что не слышала никакой брани. Она, не проронив ни слова, села на диван и забросала себя кучей подушек, пытаясь вжаться во все это количество, чтобы Ее не было видно. Я предложила ей кофе, и Она молча кивнула. Вернувшись с кипятком, я впервые за это раннее утро услышала от соседки: "У Вас очень аккуратный и дорогой дом. Не понимаю, как наш сарай мог оказаться рядом с Вашим храмом". Я сидела рядом, закрыв глаза. На мнгновение мне показалось, что крыша моего дома медленно уезжает, впуская плотный белый свет солнечных лучей. На постель села стая ворон, и простыни улетели вместе с птицами. Все консервные банки на лощеной кухне сами открылись, устроив дождь из кукурузы и горошка. Белки спустились с деревьев и теперь оставляли рыжую шерсть на обеденном столе. Платья в шкафу стали сворачиваться жгутом, а капли кофе брызгами украсили окна. Включился пылесос и начал обратно выбрасывать комочки паутины и крошки от крекера.
Затем я почувствовала острый ожег в области груди. Открыла глаза и увидела, как испуганно смотрит соседка на то кофейное пятно, которое оставила на моей пижаме.
За окном было по-прежнему темно. Где-то за соседским домом слегка начинала розоветь утренняя лента.

15:38 

Офа и море

вещи_в_себе
В ее маленьком доме было три стула, стол, небольшой платяной шкаф и буфет для хранения вафель и банок с абрикосовым вареньем. На полу перед постелью лежал сверкающий ковер из рыбьей чешуи. Именно он был главным украшением этого дома-малютки. Снаружи нашлось место для деревянной лестницы, сколоченой дедом Офы еще в `52-ом году. На этом заброшеном морском берегу гости появлялись очень нечасто. Но и те, кто забредали в столь отдаленные места с криками торопились обратно в деревню, потому что гостей так манила полусгнившая лестница с торчащими наружу ржавыми гвоздями. Офа с завидной радостью махала вслед удаляющимся фигурам и переносила лестницу на солнечную сторону. Именно под жаркими лучами равномерно запекалась кровь, которой щедро одаривали человеческие пятки. Все эти струи имели абсолютно разные оттенки, начиная с красно-малинового, заканчивая черным бордо. Но Офа вовсе не была жестоким созданием. В ее груди вместо сердца жила чайка, а этот факт несомненно оправдывает все ее поступки.
Офа была слишком занятой и серьезной, чтобы расстраиваться и переживать за тех глупцов, которые лезут на ее хрупкую крышу лишь любопытства ради. То, что люди называют красивым морским пейзажем, Офа пускала себе в пользование, вбирая внутрь волос и тела чаек, соль, медуз и ламинарии.
Офа забиралась на крышу в семь пятнадцать утра каждую субботу. По цвету и размеру волн она подсчитывала приближение зимы. Уже в ноябре она делала это чуть чаще, чем раньше. Подчас просыпалась в поту среди ночи и взбегала по лестнице наверх, чтобы убедиться в том, что совсем скоро море замолчит. Торопясь, она нередко сама наступала на гвозди и, не замечая физической боли, возвращалась обратно в постель. На утро простыни со стороны ступней были пропитаны полупрозрачной кровью, а подушка была соленой настолько, что трудно было различить, где пот, где слезы, где морская вода.
В понедельник последней недели ноября Офа молча сидела за столом, наклонив голову чуть вбок. Она слышала, как утихают волны, видела, как теряет вода свои краски.
Во вторник она шла вдоль берега и собирала небольшие раковины, которые выплевывали волны к ее ногам.
В среду Офа выгребла все свои вафли и принялась крошить их чайкам.
В четверг девушка расчистила от водорослей свой любимый участок моря, словно расчесала щеткой большого мохнатого пса.
В пятницу повесила ковер из чешуи на улицу, чтобы тот вобрал в себя весь блеск уходящего осеннего солнца. Его должно было хватить на три месяца зимы. Чайки любили клевать чешую, и по этому случаю Офа смастерила чучело из консервных банок, ракушек и рыбьих голов.
В субботу она перевернула лодку вверх спиной.
В воскресенье девушка села возле окна, закрыла глаза и шепотом стала имитировать шелест волн, которые практически замолчали.
А в понедельник утром она проснулась так же сидя на стуле от того, что тишина резала слух. За окном беззвучно летел скудный снег. Море дышало штилем. Настолько оно было немым, будто боялось разбудить близ лежащего младенца.
Весь день Офа так громко пела, что несколько банок из ее буфета оставили свои полки, украсив пол липким рыжим ковром из абрикосов. Несколько раз Офа, громко хлопая дверью, выскакивала на улицу и там же, раздавливая позвоночники снежинок, умолкала и щурилась, пытаясь взглядом отыскать хотя бы подол моря. Но это белоснежное безумие было не под стать зрению девушки. А с другой стороны, чего еще Офа могла ожидать? Ведь она так тщательно и добросовестно проводила осень из своего дома.
Каждый вечер Офа прикладывала раковину к уху и разговаривала с морем. Она спрашивала, хорошо ли ему живется в дальних краях, достаточно ли лазури в складках его волн, похожих на жабо. Услышав в раковине крик чайки, Офа широко распахнула глаза и забегала зрачками по полу: "Я слышу Дарну! Она там с тобой? Что... Что она говорит?" И каждый раз, когда море ей отвечало, из раковины выливалась струя соленой воды. Тогда платье Офы намокало, и она смеялась остаток дня.
Ближе к ночи, когда остыл чай, Офа подошла к стульям, чтобы положить на один из них ракушку, и увидела, как что-то скользнуло по стене, словно осетриный хвост. И девушка не придала бы этому никакого значения, если бы галлюцинация не повторилась и если бы под крышей ее дома не поселилось одиночество. Количество хвостов увеличивалось. Они уже заслоняли всю стену. Офа упала на пол, разорвав ненароком ковер из чешуи. Не вставая с колен девушка попятилась назад. Тени на стене глубоко вздохнули, и Офа потеряла сознание.
В следующий вечер незваные гости вновь стали дразнить хозяйку дома, гуляя по стене. Офа набрала ведро морской воды и попыталась отмыть черноту, потерев ее песком. От усердной работы вода в ее руках пенилась, а тени не исчезали. Они то басовито смеялись от прикосновений, вызывавших щекотку, то поскуливали, если Офа больно задевала ногтями. Но стены не отмывались.
Тени приходили к Офе каждую ночь. Она прихлюпывала чаем и уже научилась различать ночных гостей по голосам. Вскоре они стали членами семьи. Офа все реже брала в руки ракушку. Ночью она садилась по-турецки напротив стены и смотрела спектакль теней. Ближе к утру они гладили плечи девушки и шептали: "Офа, открой глаза. Открой же. Слушай... Ты слышишь, как трещит корка наста, как шипят под ним воздушные хрусталики талого снега? Смотри... Скоро придет весна". Но уши Офы отбирали только некоторые отдельные слова: "корка наста", "хрусталики снега"...
Днем она вешала тени на спинки стульев, словно черные пиджаки и отправлялась на кухню протирать банки.
Вернувшись однажды в комнату, Офа не увидела ракушку на стуле. Лишь ее острие торчало из кармана пиджака. Тени поглощали прошлое Офы так же легко, как непринужденно может струиться ключевая вода по горлу героини.
В ночь с двадцать восьмого февраля по первое марта Офа как и прежде задернула занавески на окнах и села удобнее напротив стены, теребя в руках кончик светлых волос. Но стена показывала только горчичный рисунок обоев. Офа ждала всю ночь появления теней, но ни один хвост так и не промелькнул перед ее глазами.
А на первое весеннее утро море не вернулось.
Не вернулось и на второе.
И на третье.
Только чайка покинула сердце плачущей Офы, разорвав ее шелковую кожу, и улетая так далеко, как только девушка могла охватить своим взором линию бесцветного горизонта.

15:35 

Иллюзия побега

вещи_в_себе
Грета стояла на коленях и аукала в мышиные норы, прислонившись бледными губами к одному из углублений в полу своей спальни. Никто не отзывался. Она желала хотя бы ухватить эхо за тонкий серый хвост, но в норе было глухо. Грета дышала в нору, выпуская туда теплый запах миндаля, но не получала обратную порцию тепла мышиного помета. Герциогиня стояла на коленях уже несколько часов, бережно расчищая вход в дыру. Она сдувала засохшие трупики мух, перебирала хрупкие соломины.
Днем Грета предпочитала спать и топить свою тоску в холодной ванной, представляя себя одной из тех рыбин, которых она видела на разделочной доске у поварихи Анны. Та уже успевала к приходу хозяйки отрезать судаку жабры, вынуть наружу желчный пузырь. Так что Грета, не знавшая животного мира, думала, что рыбы от природы рождены калеками. Она с любопытством подглядывала за тем, как неповоротливая Анна выкидывает потраха собакам во внутренний двор.
Грета любила своих доберманов с шоколадным отливом. Она держала этих псов с момента своего рождения. На протяжении ее жизни умерло шесть доберманов, но они сразу же заменялись новыми. Поэтому Грета не различала своих собак. Они были для нее единым организмом. Герциогиня любила гладить их мускулистые ноги, подставлять ладони под капающую слюну разинутых пастей. Псов боялась вся прислуга. На ее глазах было придушено несколько кошек, да пара безвинных крестьянских младенцев. Поэтому собаки были отгорожены от людей. Над ними не решался пролететь даже щегол.
Грета поднялась с колен, заглянула в окно и кинула взгляд на карманные часы. Через какие-то минуты солнце должно было подняться с горизонта и разбудить крестьян. Но пока все спали, включая мышей. Грета, подобно затворнице, накинула на голову шелковый палантин, что лежал на тахте, и легкой ступней направилась к внутреннему двору. Она надела на собак четыре тонких кожаных поводка и отправилась вместе со своими питомцами к парадному входу. Она любила уединяться с ними на рассвете среди диких слив. На одном из заборов показался красно-рыжий петух, вбирающий в свои перья все краски восходящего солнца и свежего утра. Он едва успел подать голос, как Грета расслабила ладони, и ее кожу ужалили поводки, что свободно скользнули вперед. Доберманы с лаем понеслись в сторону птицы. Герциогиня с наслаждением закрыла глаза, принимая ветер от ринувшихся псов, который сорвал палантин с ее головы. Она слышала жалкое кудахтанье неподалеку и лязганье собачьих клыков. Одно из перьев опустилось на ее изящную босую ножку. Внутри Греты прокатился кубик льда, который таял, оставляя влагу на внутренней стороне кожи.
С тех пор, как Грета отпустила доберманов в то злополучное для крестьян утро, хозяйка перестала скрестись в норы и ютиться с мышами. Свободный побег собак предзнаменовал, что вскоре Грета научится сладко спать по ночам.

15:27 

Песня молодости

вещи_в_себе
У Греты было все. Имение в 300 коров и 500 крестьян. 8 картофельных полей и 15 фруктовых садов. А еще обручальное кольцо покойной матери и пара атласных туфель, привезенных герцогом из Швеции. Грета овдовела в самом цвете лет, когда белоснежная кожа была готова лопнуть от упругости при каждом ее повороте. При наклоне она наверняка бы расползлась по швам от своей нежности, как свежий деревенский сыр. Но это только догадки и предположения, ведь Грета не знала нужды в изгибах спины.
А вот старый герцог уже перед смертью напоминал почерневший от плесени сыр, что бросают в угол крестьянской трапезной для обленившихся котов. Речь старого богача бродила, подобно испорченой сливе. Чем ближе к смерти, тем больше окислялись его зрачки и ржавели ноги. За завтраком движения мужа, когда тот тянулся за солонкой, резали слух эластичных барабанных перепонок Греты. В начале она мысленно штопала герцога, а потом, познав всю сырость его дряхлости, Грета просто распустила узел нити жизни муженька. Он умирал нелепо, оскверняя своими чахоточными покашливаниями царство накрахмаленых простыней жены. Смерть наконец пришла, и в первую же ночь без мужа Грета растерла черные струи крови по внутренней стороне своих лодыжек. Из нее сочилась падаль покойника.
С этого дня госпожа собирала вокруг себя крестьян и проходила мимо них, по-мужски хлопая в ладони. Подол черного траурного платья качался вслед за его обладательницей. Из-под одежды бестактно выглядывали рюши, которые вызывали у крестьян лишь усмешку, да цепную реакцию. Пока Грета пела свои диферамбы труду, один простолюдин толкал другого в бок, указывая намазоленым пальцем на кокетство выглянувшего белья.

* * *


Катарина стиснула крепче руки на груди, и шляпа на ее голове взошла кверху соломенными полями, подобно утреннему солнцу. Она открыла глаза и выдернула по старой привычке одну из соломинок, благодаря чему, ее старый и без того худой головной убор порядел еще на несколько милиметров. Катарина любила чистить сушеной травой ногти от засохшего слоя земли. Небо только начало преобретать цвета, а молодая крестьянка уже слышала под окнами имения, как из горла хозяйки вылетали черные стрижи, потревожив округу звуком острых крыльев, разрезавших воздух.
Старый Ханс одним резким разворотом рук открыл деревянные ставни, грязные от птичьего помета. Глиняный кувшин, стоявший на окне со стороны улицы, со свистом полетел вниз и глухо ушибся о землю, оставив на почве разрезы от осколков и лужу прокисшего молока. Сонный кот вздернул хвост-трубу выше к небу, по-человечески буркнул, забыв про мяуканье, и зачавкал разлившимся молоком, заманив около десятка бронзовых мух. Утренние крики герциогини предвещали только плохое.
К одиннадцати утра черно-белые коровы поднимали своим мычанием всю близ лежащую окрестность. Они демонстрировали силу своих копыт и хвостов, переворачивая звенящие ведра. И только одна рыжая не смела шелохнуться. Она хлопала белыми ресницами, жевала жвачку и позволяла Катарине касаться своего чистого вымени.
Коричневые лица крестьян покрывались каплями от одной мысли о том, что к вечерним ваннам герциогини необходимо доставить 3 тысячи литров свежего молока. И только Катарина поправляла свою старую шляпу, капая на нее молочными струями, что бежали по ее запястьям. Она время от времени выглядывала из-под вымени и показывала свое лицо, похожее на поделку из детского цветного картона, сидевшему среди навоза Якобу. Тот раскрашивал своей улыбкой уши и щеки Катарины, словно беличьими кистями. Он изо дня в день представлял, как сделает Катарине подарок, расчистив лопатами и вилами от навоза и паутины тот угол сарая, где по утрам и вечерам любимая доила рыжую. Но все никак не мог осуществить задуманное, ведь с того дня, как скончался герцог, госпожа стала поднимать крестьян с каждым разом все раньше и раньше, пока на сон практически не осталось времени. Несмотря на все это Катарина блестела белками, изменяя их оттенок, в зависимости от мимики Якоба.
Когда молоко иссякло у коров, они словно бы истончиличь в несколько раз, и, попривыкнув к жестким крестьянским рукам, вновь принялись мычать.
К вечеру молоко было перелито в огромные деревянные кадушки, в которых так любили играть и прятаться чумазые дети работяг. Домашние слуги со смехом вышли из дворца и укатили бочки с молоком в банную комнату. Одну из белокурых служанок с покрасневшей аллергенной кожей Жанну схватила за запястье Катарина. Крестьянка укусом осы посмотрела в глаза девушки, та кивнула и вернулась к своей работе.
Ближе к полуночи Грета стонала в банной комнате, заглушая всплески, а неподалеку возле сарая Якоб целовал Катарину. Спустя какое-то время влюбленные увидели промелькнувшую тень. Это была Жанна. Она вышла из дворца, подобно затворнице, и в тот же момент Катарина ухватила ее за волосы. Жанна, активно жестикулируя, принялась шипеть Катарине на ухо про то, как герциогиня приказала вылить все содержимое бочек в ее купальное ложе. Затем Грета прогнала практически всех слуг, оставив только самых приближеных. Жанна снимала с хозяйки темный халат и случайно задела фарфоровую кожу герциогини, после чего на нежном плече остался розовый рубец. Когда Грета заходила в свое молочное озеро, слуги могли видеть, как по внутренней стороне бедра герциогини черной гадюкой извивалась кровь. Ее светлость попросила поджечь бумаги покойного мужа. Просьба была выполнена, и слуги разбежались по дворцу.
И теперь Жанна с Катариной и Якобом могли наблюдать за дымом, что тянулся через приоткрытый витраж. Они слышали голос Ханса, проходящего мимо: "Ах, черт бы побрал Ее светлость! Не гоже осквернять ростки на полях своими стонами. Не взойдут-не взойдут..."
На утро слуги выносили в сливную яму молоко, покрытое черной пленкой.
К полудню, расплавленая солнцем голова Катарины гудела от шума, поднятого во фруктовом саду. На этот раз Грета приказала крестьянам собрать все спелые яблоки и отобрать для нее те, что хранят внутри красные, а не черные косточки.
Ханс увидел на верху дерева плод, размером с овечью голову и, потянувшись за ним, соскользнул с ветки. Старик рухнул на землю под всей тяжестью своих лет. Якоб обернулся и услышал, как кряхтения Ханса сменяются глухим смехом, обнажившим темную и пустую полость рта. Глаза его слезились от досады, что теперь волшебное яблоко будет снято чужими руками. За все свои 78 лет ему приходилоь палкой ловить судака, стричь на каракуль самую пушистую и лоснящуюся овцу, кормить хлебом девятерых детей, похожих на лягушат, но такого яблока он никогда ранее не встречал.
Якоб уносил на себе Ханса, пачкая кровью и без того грязную рубаху, а старик все не сводил глаз с дерева. Ему казалось, что это вовсе не яблоня, а мачта королевского корабля. Его уносили с палубы и готовы были выбросить за борт в открытое море. "Лево руля," - слабо прокрутился язык в его иссушеном рте, и на лоб Ханса была опущена очередная мокрая повязка.
Ветки раздирали руки Катарины. Она складывала в корзину все больше мелких яблок, насквозь пропитанных червями. Неожиданно она почувствовала, как касаясь ее талии, через спину к ней тянется сухая ветка, на которой висит румяное яблоко цвета желтка с кровью. Ее глаза на секунду вспыхнули. Она цепко ухватилась за плод, но услышала смех за своей спиной. Выронив от неожиданности яблоко, Катарина обернулась. Ветка, что так маняще предлагала плод, оказалась тонкой рукой юного Дика. Он был еще слишком молодым, чтобы управляться со скотом, но и слишком оформившимся, чтобы прятаться в молочных бочках вместе с другими мальчишками. Поэтому ему было поручено следить за садом. Дик знал, где греют бока на солнце лучшие яблоки, и теперь искушал своей находкой Катарину. Та совсем твердо посмотрела на Дика и пошла прочь, наступив на желтый плод.
По траве растекся мякиш, и заблестели бургундским вином красные зерна. Удаляясь, крестьянка слышала ломающийся голос, что напевал старую датскую песню: "Ах, Катарина, милая Катарина. Слаще твоих губ только ольборгский мед..."
К вечеру вновь вышли слуги и уже готовы были выполнить очередную работу, как за бочку с яблоками вцепилась Катарина, напугав тем самым Жанну. Та от неожиданности подпрыгнула, потеряв свою туфельку. Крестьянка бесстрашно, с некой игривой улыбкой взяла из кадушки яблоко, надкусила его над самым ухом Жанны, и служанка, даже не взглянув на дерзкую Катарину, нащупала свой башмачок и дальше покатила бочку.
Темным вечером, когда из-за стрекота цикад сложно было услышать даже гром среди неба, Жанна аккуратно взобралась на забор, стыдливо одергивая свои юбки. Внизу на земле сидела Катарина и мяла податливый кусок красной глины. Жанна робко присвистнула, равняясь на простонародье, в связи с чем глина полетела в сторону из запачканых рук крестьянки. Катарина встала на цыпочки и приготовилась слушать служанку. Жанна поспешно на одном дыхании обронила несколько бессвязных слов" "Ее светлость! Яблоки, свиньи!"
Грета велела пастуху загнать свиней в парадную замка. После чего заперла их в своей почевальне, которую прежде засыпала яблоками. Герциогиня сидела на полу, грызла плоды, кормила фруктами свиней, заполонивших зал, а после - слуги нашли ее заснувшей на персидском ковре в груде огрызков. Грета обнимала поросят. Кожа на ее пальцах сверкала ярче прежнего и уже походила не на юную, а на детскую. С ног ее были сброшены туфли. Было видно, что те ей велики на несколько размеров. Пятки по-детски округлились. Она промычала неимоверно высоким голосом. Слуги видели перед собой девочку, тело которой содрагалось в такт биению сердца. Казалось, что сердце слишком мало и с трудом умещается под ребрами. Оно было готово разорвать плоть с трудом дышавшего создания. Фрейлина изящно скатилась на пол без чувств.
Спустя некоторое время свиней разогнали, комнату очистили от огрызков, а дитя уложили на кровать. Девочка Грета походила на ящерицу, скинувшую свой неподъемный хвост. Герциогиня покрылась сладким детским потом, а доктор встал со стула и подошел к окну. Сквозь стекло он видел Дика, гоняющего кур, Катарину, вешавшую мокрые простыни и мальчишек в бочках. Он думал о том, насколько старо сердце для ребенка, что лежал в бреду, и как оно могло оказаться в этом тельце. Но не найдя объяснений, доктор Эрвин прислонил лоб к стеклу и состроил взгляд юнца, который впервые увидел женские кружева так близко от своего лица.
Катарина дослушала внимательно рассказ Жанны. Она ухмыльнулась, дав понять служанке, что верит ее словам не больше, чем речам умалишенной, опустилась на полные босые ступни и двинулась в сторону фермы. По дороге крестьянка пнула спящего бездельника, и тот принялся поспешно перебирать зерно.
На утро Грета не вышла к крестьянам. В воздухе все так же пахло свежим навозом. Мухи жужжали, добавляя ритм работе на солнцепеке. Жуки по-прежнему объедали картофель, маки отцветали в положеный срок.
В груди Катарины поселилось что-то не изведанное ранее, хрупкое, как стебель пшеницы и легкое, словно мука с ее мельницы. Она шагнула ближе ко дворцу в поисках Жанны, но увидела сквозь витражные стекла силуэт девочки, которая поспешно поднималась по винтовой лестнице в одну из башен. Там Грета одним ловким движением забралась на крышку старого пыльного сундука, которая прыгала под ее хрупким телом. Но герциогиня навалилась всей своей легкой массой на ящик, пытаясь не выпускать страшную плесень, которая просачивалась и заполняла окружающий воздух. Слезы катились по щекам Греты, словно мелкие белые мыши. Она кричала, надавливая все сильнее на крышку. Девочка ни за что бы не желала выпустить старость. А за окном пел все тот же ломающийся голос: "Ах, Катарина, милая Катарина. Слаще твоих губ только ольборгский мед..." Темнело. И в унисон с голосом юнца цикады подхватывали мелодию и не позволяли закончится этой вечной песне молодости.

15:39 

Мэрилин

вещи_в_себе
Ах, эта кошка по имени Мэрилин!
Догрызает замерзшие яблоки,
Собирает картонные кубики,
Игнорируя мягкие шарики.

Эта кошка по имени Мэрилин
Выгибает дугой спину-проволку
И мечтает о жарком горении,
Поднося спичку к мокрому пороху.

Эта кошка по имени Мэрилин
Шерсть сменила на оперение,
В горький чай добавляет сахару
И лакает до опьянения.

Эта кошка по имени Мэрилин
Приручила крысиную гвардию
И жонглирует разными лицами
От веселости до апатии.

А я ставлю ей миску со сливками,
Но она от меня пятится.
Приручись, моя милая Мэрилин,
Приручись, моя милая Мэрилин...

15:42 

Игра в шахматы

вещи_в_себе
Грета ела без соуса деликатесы.
Мыла холеные ручки под краном.
Гордо несла на лужайку свои плечи.
А что еще нужно в
теплый
весенний
вечер?

Грета стирала букашек
с шахматного стола,
Утопив каблуки в клевере
до прозрачного сока.
Усаживалась поудобнее,
поставив локти на клетки.
А что еще нужно в
теплый
весенний
вечер?

Грету забавлял черно-белый
калейдоскоп деревянных шахмат.
Она запекала фигуры с
яичным желтком,
Улыбку обваляв в сухарях.
А что еще нужно в
теплый
весенний
вечер?

Грета цепляла вилкой
придворного коня,
Откусив его вороную гриву.
И жадно смотрела уже
на очередную ладью.
А что еще нужно в
теплый
весенний
вечер?

В зрачках отражались короны, доспехи,
летящие вниз.
А Грета любила вымучивать вилкой
остатки застрявших пажей
из белых зубов.
"Ах!... Это? Всего лишь пешки," -
Щурилась юная мисс.
Грета ни разу не подавилась,
поставив шах королю,
Заев его парой шикарных ферзей.
А что еще нужно в
теплый
весенний
вечер,
когда
кто-то
готов
подарить
тебе
мат?

15:43 

Ваша вечность

вещи_в_себе
Алтай. Я ведь отчетливо слышал, как его пристрелили на прошлой неделе. Он скулил словно канализационная крыса, застрявшая в мусоропроводе. Но он снова брешет и получает по голове старым хламом от моих соседей. Только хрипоты в его лае стало чуть больше. Наверное, пес надорвал связки, когда кричал от невыносимой боли. Но главное, что он все еще здесь. Так же, как и я. Время оказалось пластичным, как резина. Вечность - хрупкой и одинокой.
Я хорошо помню тот момент, когда Ее тонкие холодные руки касались моего ствола и клали мое тело на пожелтевшие бумажные листы. Тогда они пахли пылью. Сейчас не пахнут ничем. Это потому что я сам превратился в скрепленные между собой пылинки. Это потому что мой нос заложило от сырости. Вначале Ее иглообразные пальцы с дрожью спрятали меня в пособии по гигиене. Пролежав там около получаса, мое тело вновь ощущало свет и тепло, пока Она не нашла для меня очередное пристанище. Им оказался томик Блока. Я жил с Незнакомкой около пяти лет. Эта барышня мало говорила и слишком много пила. Однако знала о вечности не меньше меня, поэтому всегда находилась в одном и том же состоянии: чуть припухшие веки и темные крошки вина в уголках губ. Я знал, что она так и не выпустит из своей груди ни единого журавля и будет всегда сидеть за столом ресторана, прямо держа спину, затаив дыхание, зафиксированное костями и шелками корсета.
Я путал день с ночью. Но все же спал, укрывшись бумагой с чернилами. И вот тогда, во сне я видел свою молодость. Счастьем было – не отличаться от семьи, прильнув аккуратной прической из лепестков к листьям своих братьев. Но в тот день на лугу я услышал Ее пронзительный смех. Я с наслаждением смотрел, как летает на ветру шифоновый подол Ее летнего сарафана. Я не мог отличить Ее от своих. Она под стать мне поедала краюшку солнца и пила своими босыми корнями влагу земли. Однажды Она широко раскинула свои белые руки-стебли. И в эти объятия упал Он, чьи глаза сияли пыльцой и чьи руки собирали нектар. Через какое-то время Она поправляла ленты в растрепанных волосах, а Он проводил рукой по траве. Уже через минуту мое хрупкое тело крутилось между Ее пальцами. Дома Она познакомила меня со своей библиотекой. Я стал узником тесноты и вечной ночи. А потом прошло еще несколько лет. И я чувствовал, как объятия книги становятся все менее тугими – сборники сочинений в твердом переплете снимали с полок и, складывая стопкой, перевязывали, чтобы было удобнее погрузить в машину для переезда на другую квартиру. Моя тюрьма открылась, и я, прищурившись от непривычно яркого света, не мог ничего видеть. Только чувствовал прикосновения огрубевших женских ладоней. Они походили на ту бумагу, к которой так привыкло мое тело. Меня погладили краем острого ногтя с заусенцами, повременили и, положив между страницами фотографию, быстро захлопнули. Вновь наступила темнота. Я смотрел прямо в глаза человеку, изображенному на карточке. Он был все так же молод, как и много лет назад. В морщинах возле глаз по-прежнему сверкала пыльца.
Мы переехали на противоположную сторону города. Говорят, что здесь меньше заводских труб и чище воздух. Но я все также питаюсь затхлым запахом пыли. По вечерам слышу разные мужские голоса. А ночью плачу, всегда в одно и то же время, когда возле подоконника появляется сверчок. Песни его эластичны. Перед каждым новым куплетом он запускает в свою маленькую грудь побольше воздуха и берет самую высокую ноту. А я представляю, как это. Ведь при каждом новом вздохе я слышу хруст собственных конечностей. Я вижу швы в собственной грудной клетке. Я заключен в панцирь. Я – сухоцвет, созданный не для дыхания, а для вашей вечности. Для вашей вечности…

16:23 

вещи_в_себе

Даша тонула. Еще пару минут назад она смотрела, как в песке купается малиновка, а теперь вот решила утопить свои руки в моих кудрях. Она аккуратно щупала дно моей головы. Ее пальцы ступали медленно и крохотными шажками, как шаги купальщика прохладным майским утром. Я чувствовала, как ноготки моей дочери идут на цыпочках,остерегаясь волны. Ее пятки зарумянились от песка лососевым цветом. Ее глаза защипали от соли. Неожиданный ветер принес с собой много-много воды. Пальчики напряглись, запутались в развевающихся барашках и начали захлебываться. Я опустила лицо к чашке с чаем. Дашины пальчики подкосились и упали на колени.Она тонула и просила о помощи: «Мамочка, мне нужен круг! Круг утопающему!» Я сделала очередной глоток чая и сняла с безымянного пальца серебренное кольцо с аквамарином. Затем подняла руку вверх и неспешно отдала свое украшение. Дашины «ножки»выпрямились: «Одной из них она наступила на «круг».

«…вот, возьми полотенце…»

* * *

Вечером соседи жарили гренки из черствого хлеба. Этот аромат просачивался к нам через забор и застревал где-то на полпути, запутавшись в ветках клематиса. К утру запах так и не смог выбраться. Только что отсырел, и теперь чувствовалась каждая кислаяк рошка в отдельности. Листья блестели от влажности. Даша занималась аппликацией. Красные, зеленые и синие детали были разбросаны по всему столу. А на основном листе уже было выложено крыло петуха, которое набухло, искривилось от влажности и отказывалось приклеиваться на ПВА. Детали скользили, пахли бумагой и красками. Они упорно не садились на клей. Даша отодвинула стул, взяла толстый кусок картона, ножницы и невозмутимо защеголяла на пристань. Это называется «взглянуть в глаза врагу», когда перед девочкой открылся вид на бесконечную воду и синеющий горизонт густого леса вдалеке на противоположном берегу. Ножницы заскрипели – Даша принялась за работу. Через время она принесла мне все тот же картон, только с одной неровно обрезанной стороной. Я заговорила:

- Ну зачем ты взяла эти большие ножницы? Они же в руку тебе не ложатся…

- Мама, переверни. Ты держишь вверх ногами картину.

Я сделала, как она попросила. Теперь неровный край смотрел вверх. Даша провела по нему пальцем и несколько раз споткнулась набугорках. Она отрезала край неба от верхушки лиственного леса.

На ужин я пожарила блинчики в форме кучевых облаков. Забыла добавить соду.

** *

В небе летел кукурузник. Его никто не видел.

Я шла по узкой улице,порабощенной диким виноградом. Крошечные дома блестели цветными леденцами окон.С покатых крыш змеями свисали вьющиеся лозы. Совсем расслабленные из них едва доставали до земли. Те, что были в тонусе, закручивались ужами по печным трубами выбрасывали вверх кудрявые усики. Я пропустила соседа, несущего ведро с ключевой водой, отойдя в сторону, а когда продолжила свой путь, то почувствовала, что зацепилась волосами за виноград. Я услышала тонкий звон расплескавшейся воды. Обернулась. Человек с ведром был уже на два дома позади меня. И снова звон повторился. «Но! Но!» - услышала я на своей голове. И опять засмеялась вода. Я предположила, что это эльфы вплели лозу в мои волосы и теперь погоняют на ручей, чтобы привезти воды затемно. Поднимаю руку и ощупываю свою прическу. Ноготком поддеваю ведерко. Точно. За водой. И так гоняли они меня до вечера: с винограда на родник, с родника на виноград.

Солнце село. Я вернулась домой. Дашка голодная сидит, громыхает палкой по эмалированным ведрам в пять литров. Я оправдываюсь: «Эльфы впрягли, мол, натаскай нам воды». Дашка перестала греметь. На смех меня подняла от таких небылиц. Хохочет. Слышу – вода звенит. Расплескалась.

** *

- А лисы скулят?

- Скулят, когда им жучки на хвосты наступают.

- Не возьмем сегодня с собой жучку в лес…

** *

Город эвакуировали.Стояла страшная, не ведомая ранее врачам эпидемия. Горожане валялись в больницах с желудочными спазмами, птицы молча раздували перья и сидели на ветках. Я пыталась накормить Дашу профилактическими таблетками: «Выпей красную утром от рвоты, а синюю вечером от поноса. Белую – в полдник после кефира. Ну так, для укрепления голосовых связок». Ни в какую не пьет. Губы зажимает,головой машет, хлопает глазами. Прическа растрепалась.

Однажды я подарила Даше медовую акварель с палитрой в двадцать четыре цвета. Жара стояла отнюдь несладкая. В один из таких несносных дней мне пришлось ехать в поле за снопом седого овса. Даша была усажена среди колосьев. В руках у меня охапка диких трав. Разгибаю спину и вижу, как из овсяных стеблей выскакивает кузнечик тигрового окраса. Мчится за черно-белой саранчой в полоску зебры. Над зверобоем порхает ярко-зеленый махаон. С крыльев мне на ладони капает краска. Поймала, послюнявила, умыла. Махаон оказался капустницей. Несутся осатанелые джунгли по полю. Там стрекоза – антилопа копытцами бьет. Здесь – моль-колибри пролетает. Травы гнутся от топота. Колосья звенят от гомона. Клопа, перекрашенного в черную Багиру, я не сразу узнала. Крадется надменно, рычит на меня.

Я бросила свои цветы.Подбегаю к девочке. Краски захлопываю одним ударом. Только поздно уже. Там, в овраге, цветут ромашки, перекрашенные в лилии, и васильки, перефразированные в калы.

А дальше уже мы с Дашей слушали по радио вести с полей и смотрели по телевизору прямые репортажи, вкоторых птицы перетравились ошибочными лакомствами. Коровы замекали, вернувшись с пастбищ. Козы замычали просто так. Кто-то ведь должен мычать. На прилавках появилось цветное молоко с этикеткой «Медовое». Кефир – «Акварельный».

Я выключаю телевизор и снова предлагаю Даше таблетку от поноса. Та упорно зажимает губы. С красной таблетки капает синяя краска.

* * *

Она сидит на кровати,склонив голову над бумагой и карандашами. Неподвижная фарфоровая статуэтка. Рот атласной лентой собирается в узелок: поет старую песню. На припеве уверенно закручивается в бант. Потом опять развязывается, и все повторяется. На макушке –два пушистых уха из коричневых ниток. Но вот с еловой ветки упал еще никем не собранный воедино снег. Лента губ мгновенно развязалась. Заструилась свободно в смехе.Даша подернула ухом. Притаившийся за ней пятнистый олень испугался снежных шорохов и бросился наутек, забрав «ее» уши. Вслед за ним – остальные три оленя.Гобеленовый лес опустел. По нему осталась прогуливаться только Даша.

В углу ковра в тени деревьев я впервые за много лет увидела шишку.

* * *

Уже к обеду у Даши в горле поселились две лошади. Они щекотали ушами и отгоняли мух, обмахиваясь жесткими щетинистыми давно не мытыми хвостами. Я кормила их горячим овсом на молоке и куриным бульоном. На какое-то время лошади добрели и, отвлеченные горячим, опускали хвосты. Потом все начиналось снова. В сумерках ослепшие мухи кусали скакунов пуще прежнего. И те срывались на галоп. Почва, разогретая от копыт, выбрасывала в воздух пыль. Даша кашляла и становилась все теплее и теплее. Ближе к ночи температура в монгольской степи достигла тридцати девяти градусов. Я отвела Дашу к туалету. Она сидела на унитазе и журчала горячим.Ожоги.

Через несколько дней я смогла затащить коней в загон. Даша подходила к зубной щетке, гладила ее щетинистую гриву и клала на место.


@музыка: Jean-Michel Bernard - Coutances

15:36 

День Летнего Солнцестояния

вещи_в_себе
На подносе лежал поломаный на крохотные кусочки бисквит. Крошки мелким кормом для блестящих рыб украшали платье Греты. Неудавшийся ужин был отнесен в город к стене часовни, где протягивали нищенки угольные ладони. Будто первоклассный фокусник забыл в горле герциогини изумрудный платок для одного из своих номеров. Ужин был ничтожным событием, потому что вечером Грету ждал небывалый отдых.
Карточный театр привозили каждый год в праздник Летнего Солнцестояния. Для этого во дворце был отведен совершенно особенный зал. В кругу слуг ходила молва, что будничными зимними ночами там грели свои спины волки и овцы из ожившего театра теней. Весной отворяли настежь окна, чтобы выпустить ночных актеров. Но ближе к маю в углах зала находили низкие сугробы серого снега, что прятались с марта от непощадного солнца.
И вот, день Летнего Солнцестояния настал. Грета сидела в пустом черном зале перед крошечным бархатным занавесом. Сцена обнажилась, и белки Греты блеснули в этой кромешной темноте. В самой глубине зала раздался низкий голос старой флейты, который забрасывал звуки в нутро герциогини один за другим. Ноты выстроились шеренгой. Они прыгали по очереди с края сцены и разбивались о пол, даря своей единственной слушательнице ни с чем не сравнимую музыку мажора и минора - жизни и смерти. При каждом дыхании плоть флейты выкидывала в темноту новую порцию пыли, которая по-королевски украшала плечи нот.
Музыка смолкла. Грета услышала шелест. На сцене показалась карта-Шестерка. Она неуверенно подошла к середине и вынула из свого кармана один из ромбов-платков. Затем взмахнула им в воздухе. В следующий же миг волосы Греты рассыпались по спинке кресла от порыва ветра. Это колода веером выскочила на сцену и закружилась в вальсе. Бубновая Шестерка смешалась в танце со своими партнерами. Герциогиня в восторге кидала на сцену новые атласные рубашки для актеров. Карты благодарно набрасывали на себя щедрые подарки, сменяя старые потертые картонные спины на новые лоснящиеся.
Грета в ужасе следила за баталиями Королей и армией Восьмерок и Девяток, что обнажали свои сабли, оседлав шахматных коней. Тузы благодарили герциогиню за рубашки, пообещав ей немалую площадь нового ржаного поля. Лоск модно одетых карт слепил глаза Греты. На ее туфли то и дело ложилось бумажное конфети. Семерки виртуозно гнули свои углы, цепко ухватившись за тонкие тела серпатина. Ах, что это были за прыжки! Наконец, забыв себя в этом беспросветном праздничном угаре, карты шумной кучей повалились на пол. Все разом смолкло.
Из-за кулис послышались липкие и неспешные шаги Крестовой Дамы. Она подошла к краю сцены и испугала Грету своими впалыми белыми скулами. Ресницы Дамы были так тяжелы и черны, что она с трудом и только наполовину могла поднимать веки. Губы сухим осенним лиcтом хрустели при ее ленном зевке. Грета не дышала. Затем она услышала шум справа от кулис. Ожидания увидеть Бубновую Даму были обмануты. К черной Даме примкнула такая же Крести. А затем вышла еще одна близняшка. Грета вскрикнула и заплакала, закрыв рот одним из тех платков, что выкинула со сцены Бубновая Шестерка. Три бледных ведьмы смотрели на Грету из-под белых покрывал своих век. О, герциогиня была согласна встретить в этом зале даже волков из театра теней. Но только бы не слышать фальшивый звук тишины и не видеть засохших лиц чужеродных Дам! Было слышно, как роняет свои тяжелые капли время, как шуршит гремучей змеей струя в песочных часах.
И на сцене появился Валет. Он с лихвой крутил усы и уверенно направлялся в сторону Дам. Его синие глаза смогли осветить всю сцену и даже бросить ленту света на самый кончик носа герциогини. Кокетливо стуча бумажными сапогами по полу, Валет приближался со спины к черной троице. Грета в ужасе представила, что произойдет с сердцем Вальта, когда тот положит руку на плечо одной из Дам и повернет ее к себе лицом. Глаза герциогини вспыхнули красным пламенем, который тут же был погашен рекой слез, что выходила из берегов. Грета сорвалась со своего места, споткнулась о подол собственного платья, оторвав клочок шелка. Она бежала к сцене и уже видела, как бравый Валет кладет ладонь на одно из худощавыйх плеч. Тут Грета почувствовала легкость во всем теле и увидела огромную юбку совего платья на полу возле сцены. Обратившись Червовой Дамой, она с трудом держала свое новое бумажное равновесие, покачивая бедрами при каждом тяжелом от удивления вздохе Вальта.
К утру карточный театр с прощальной песней о дне Летнего Солнцестояния уехал на восток, покидая имение с грохотом старых деревяных колес о наколенные июньским солнцем камни. А уже днем 25-го числа слуги, убиравшие кучу конфети, нашли в углу зала остатки серого снега, которые таяли и пускали молочные ручьи по всей комнате. В хрусталиках снега были найдены две промокшие карты. Одна все еще давала тусклый свет от своего блеска. Другая - носила старую потертую рубашку. Пиковый Валет поражал аккуратностью своих черных усов, а на теле Червовой Дамы красовалось только одно красное сердце.
В следующем году день Летнего Сонцестояния был заменен на светлый праздник Хрустальной Грусти Скорбящих Влюбленных.

ядовитые_сказки

главная