15:50 

Сказка про Чуткость и Чёткость

сухой_лугоцвет
вещи_в_себе
В последние несколько лет Марина мучилась от выбора между четким и чутким. Она отлично знала, что то, что бывает поделенным на равные отрезки вплоть до миллиметра, не имеет право на ошибку. Но то, что писано лишь тенью от запотевшего стекла от дыхания влечет за собой беспорядок, однако обладает бОльшим знанием, чем знанием четкости. Если четкость была направлена на оправдание и подтверждение своих знаний перед людьми, то чуткость Марина всегда несла с собой безмолвно, словно беспомощного младенца. А люди кидали ей и малышу вслед даже не камни, а огрызки старого раскрошенного кирпича. Марина хорошо помнила тот день, когда один из тяжелых обломков попал в голову младенца и покалечил его. С тех пор Марина развернула свой завалившийся практически под самое горло язык, но все еще не раскрыла рта. Каждую ночь к ней приходили старые повитухи и садились на край кровати. Одна из них приводила с собой статного мужчину, чтобы Марина могла зачать с ним нового младенца и обрести чуткость. Вторая же приходила с рулеткой, которой измеряла пропорции Марининых рук и соотносила их с размерами бедер. Еще она скрипела ящиками стола и копошилась в документах девушки.
Каждую ночь Марина думала, кого из них прогнать, а кого оставить. И это чувство неопределенности ныло внутри ее живота с таким же ощущением, с каким тянут под коленями жилы при плохой растяжке.
По утрам Марина курила, пытаясь отойти от ночного выбора, днем проявляла фотографии, а уже ближе к вечеру начинала неметь от очередной предстоящей ночной встречи.

* * *

Марина курила в форточку, делаясь мягкой и добродетельной, потому что считала, что выпускает дым на волю из тесной и продолговатой сигаретной клетки. Обволакивая своими легкими, она давала дыму благословление. И тот, словно исповедовавшись, вылетал на улицу. Марина застывала, подобно морской фигуре в игре, и удивленно следила за тем, как змеи дыма разбиваются о воздух, теряя свои тела и превращаясь в духов. Сигарета покоилась в ее пальцах, и столбик пепла напоминал обгрызанный кукурузный початок. Его можно было солить и есть. Пепел и соль – это сочетание сердцу Марины было слаще, чем вкус чая с медом. Иногда Марине хотелось задержать струю дыма, накинув на него поводок и намордник, чтобы тот не смел лаять в лицо. Но также она понимала, что благословляет дым именно на свободу, и искушение овладевать отпадало само по себе.
В один из таких моментов звонок в дверь разбил тишину на осколки. Столбик пепла упал в плошку с гибискусом, и, прокашлявшись, Марина направилась к двери. В дверях Марину ожидала женщина с почтовой сумкой. Она протянула Марине письмо, и та сделала шаг в сторону четкости, нацарапав в графе свою выдуманную в четырнадцать лет и от того нелепую подпись. С такой подписью можно было только делать ход, играя в крестики-нолики. Попрощавшись с женщиной, Марина внимательно осмотрела конверт, на котором не нашла ни имени отправителя, ни его адреса. Марина потрясла его и услышала звонкий шелест монет. Словно кто-то незримый натянул брови девушки. Она принялась разрывать конверт и обнаружила, что он склеен липким рыбьим жиром. Внутренняя сторона бумаги пахла духами ее бывшего возлюбленного. Она еще раз потрясла конверт и высыпала содержимое на стол. Под лучами заходящего солнца золотыми струями сыпалась крупная рыбья чешуя, напоминая звуком хрустальные китайские колокольчики, на которые с еловых веток комьями падает первый ноябрьский снег.
Чешуи было так много, что Марина продолжала сыпать два дня и две ночи, и эти искрящиеся потоки показывали ей сцены из прошлого. В них Марина увидела и золотые кудри ее возлюбленного, и буквы старинных писем, и засохшие трупики всех убитых ею мух, и зерна первой пшеницы ее ранней юности. Все это дышало рыбным воздухом. Сама Марина покрылась липкой испариной, какой был заклеен конверт, волосы ее покрылись тиной, а ногти блестели чешуйками. И она вспоминала тот день, когда ужинала рыбой с человеком, которого любила. Но подавилась мелкой костью, услышав страшную весть о разлуке. Тогда Марина бросила не доеденный ужин и покинула место за столом, даже не утрудившись вытереть руки. И теперь Марина принялась кашлять, как тогда. Она вновь ощутила внутри горла кость, ставшую поперек. И ночью вновь пришли повитухи. Чуткость не стучала Марине по спине, чтобы девушка могла выплюнуть кость. Старуха лишь протягивала Марине мякиш черного хлеба, который мог протолкнуть острую как игла косточку. Четкость же не покладая рук пересчитывала все до единой чешуйки, не впуская в окно мотыльков, чтобы те не сбили со счету. И тогда Марина придумала способ избавиться от приносящей страдания кости. Утром она отправилась на рынок, минуя прилавки со сливами и гречишным медом. Ее манило в самый последний ряд, от которого пахло тиной. Марина ходила между рыбинами и заглядывала в них, как в зеркала. Одна чешуя отражала первый день знакомства Марины с Марком. Другая, похожая на серебряный поднос рыба, показывала округлый живот девушки, хранивший выкидыш. Третья чешуя отражала сжатые до скрипа челюстей скулы Марка, держащего в правой руке вилку, а в левой - нож. Это был их последний совместный ужин, когда Марк путал все, начиная со столового этикета, заканчивая речью, в которой он произносил слова задом наперед. И так, читая рыбу за рыбой, прилавок за прилавком, Марина притянула к своим ногам всю волну своего сокровенного прошлого, которое старательно утопила в жидком проявителе для фотокарточек. Марина выбрала большого карпа с самой потомственной молокой и заплатила торговцу золотой чешуей. Ошибки никто не заметил: ни продавец, ни сама Марина.
Марина вернулась домой и, запыхавшись от тяжести, кинула карпа на самую огромную разделочную доску для раскатывания грубого, как градовое облако дрожжевого теста. Карп был огромен, как маленькая деревенская коза. Марина достала топор и принялась отрубать плавники. Она упаковала их в большой конверт и, налепив марку на рыбью кровь, отправила Марку, как символ свободного плавания к тем берегам, к которым он стремился в свое время, все дальше удаляясь от Марины. Эти плавники были мускулистые и такие острые, что навсегда изранили руки девушки, когда та пыталась их ухватить, не страшась того, что Марк набирает скорость по самым неспокойным волнам.
В эту же ночь Чуткость втирала в легкие Марины морскую соль, стараясь их заменить на жабры такой ширины, которой можно охватить весь океан от южных берегов Абхазии до северных границ Норвегии и такой глубины, сквозь которую просачиваются даже самый крупный жемчуг и драгоценные мачты самых древних погибших кораблей. Четкость же подсчитывала, какую прибыль принесет ей черный жемчуг.
Весь следующий день Марина топила свой вновь возникнувший из ниоткуда голод по Марку, окуная фотопленку в проявитель. Руки ее были смазаны детским кремом, отчего смешиваясь с запахом запястий, кожа приобретала аромат коричных булочек, запеченных с лесной травой. Свежие фотокарточки были украшены жирными от крема отпечатками пальцев. Пустой тюбик был брошен в угол, а два остывших с завтрака яйца в коричневой и белой скорлупе, были одинаково треснуты, не зависимо от цвета. Открывшиеся жабры Марины требовали воды в виде очередного письма от Марка. А когда женщина с почтовой сумкой вновь позвонила в дверь, Марина поставила очередной крестик в этой странной партии из документов, и тут же принялась открывать посылку. Она ломала коробку своими маленькими руками с таким хрустом в суставах, с каким обычно ломают длинные хрустящие спагетти, чтобы их бросить в кипящую воду. Марина глотнула жабрами большой глоток отравленной воды и скатилась по стене. Перед ней стояла крошечная банка красной икры. Марина ясно вспомнила момент, когда сообщила Марку о том, что потеряла ребенка. О том, что не смогла, не сохранила, а схоронила под сердцем то, что казалось таким естественным по своей природе. Акушеры суетились, тревожно указывали ей на график, мол, сударыня рискует. Но Марина не верила до самого конца. Тогда еще они жили вчетвером под одной крышей: Марк, Марина, плод внутри нее и… Четкость. После трагедии девушка просила Марка позвать Чуткость, но тот ее уже не слышал, бороздя крепкими плавниками чужие проливы и моря.
Марина сидела на корточках, крепко ухватившись руками за пряди своих волос и с криком разбивала банку о стену. Теперь по ней медленно сползала красная икра, оседая на пол так же, как оседало сердце девушки, стекая по сосудам прямо в самые ступни. Ночью повитухи вновь показали свои старые лица. Чуткость сидела верхом на Марине с удочкой в руках, закинув крючок в прорубь ее горла. Острие цепко ухватилось за аорту Марины, и теперь девушке было невыносимо трудно дышать. Обессиленная, она тонула в собственном море. Вторая старуха вносила в свою книгу запись об очередном улове, напоминая Марине, который раз она уже попадается на одну и ту же удочку Чуткости.
Только успел исчезнуть последний ночной мотылек в ожидании солнца, как Марина вновь была на рынке. В этот раз ее оскорбленное до самой глубокой боли сердце требовало хищную щуку. Та была настолько велика, что умещалась разве что в корыте для стирки белья. В гневе Марина одним ловким движением распорола брюхо щуки, и, засунув руки по локти, девушка вынула оттуда огромный желчный пузырь. Даже самой неопрятной хозяйке известно, что стоит одним неосторожным движением руки разорвать пузырь, как желчь затопит и отравит все блюдо целиком, оставляя едкий вкус горечи и опасный для обоняния запах смерти. Не мешкав ни секунды, Марина упаковала желчный пузырь в почтовую коробку, а, вернувшись домой, прямо в туфлях погрузилась в ледяную ванну, где уже покоилась выпотрошенная щука. Марина обняла ее пятнистую голову и так проплакала всю ночь, не впуская за дверь ни Чуткость, ни Четкость. Не пустила она за порог и женщину с почтовой сумкой. Лишь к концу дня, когда родинки Марины воспалились от плача, в зеркале показалось морщинистое отражение Чуткости. Та схватила Марину за руку и провела ее к входной двери. На ступеньках возле самого входа в дом стояла почтовая коробка. Марина медленно подняла ее, повертела, спрятала подмышкой, аккуратно закрыла входную дверь и вернулась с посылкой в комнату. Девушка поставила коробку на стол, не спеша закурила. В окне она видела почтовые ящики своих соседей. Из жестяных языков стопками лежали еще не тронутые конверты. В каждом втором из них таилась открытка. Шла череда праздников. Бумажные приглашения и поздравления кричали о себе буквенными голосами, которые просачивались через бумажную одежду. Посылка Марины жалобно скулила, выбрасывая через щели капли воды на стол. Марина глубоко затянулась сигаретой, открыла коробку и увидела внутри маленькое аккуратное сердце. Оно пахло домашней аквариумной рыбой. Сигарета тут же выпала из губ Марины и подожгла край летающей по ветру кружевной занавески. Девушка смотрела на самое дно коробки и чувствовала, как огонь прожигает все ее внутренности, такие же холодные и слипшиеся, как у сельди давней заморозки. Балки и деревянные опоры, охваченные языками огня, внутри нее рушились. На улице же вдоль ее дома бегали люди и, надрывая глотки, кричали о пожаре. Марина чувствовала воду, которую соседи в панике выливали из ведер в окно, чтобы потушить пожар. Она жадно хватала жабрами влагу, приносимую с улицы…
Очнулась Марина в доме напротив. Вокруг нее сидели соседские дети, за руку ее держала Чуткость. По слухам соседей вторая старуха угорела, когда пыталась спасти документы и деньги. Марина бросила обессиленный взгляд на стену и увидела закоптившиеся от пожара пятна и крапины из сажи. Они россыпью украшали белые обои и походили на дождь из черных ворон. Марина начала было гадать по ним, словно по звездам, но тут же снова закатила глаза и на время потеряла сознание.
С того несчастного случая сознание она больше не находила, совершая странные не обдуманные поступки, из-за которых ее дразнили соседские мальчишки.

* * *

Когда новая луна взошла в созвездии Рыбы, Марина надела свой новый пиджак и, торопясь к Марку, забыла срезать этикетку. Он открыл ей дверь своего дома, ожидая увидеть женщину с почтовой сумкой. Но вместо этого на пороге стояла обезумевшая Марина. В зубах она держала рыбий скелет. Девушка судорожно водила скулами, перебирая позвонки похожие на молочные зубы, и скелет больше не был скелетом. Он казался живой морской тварью, которая грациозно плывет в самых глубинах, плавно виляя хвостом, головой и каждым позвонком своего хрупкого тела.
С этого дня Марк снова начал пересчитывать позвонки Марины. А теперь еще и горячо дышал в самые глубины ее жабр, оставляя на краях влажные капли обыкновенного человеческого пара.

URL
   

ядовитые_сказки

главная