сухой_лугоцвет
вещи_в_себе
"Дому моему - двадцать шесть лет. Десять зим я мучительно возделывала стены, перекатывая вручную камни и поднимая собственной спиной деревянные балки. Посмотри, сколько заноз с запахом липкой осины поселилось под моими лопатками. Я их вынимаю по одной каждые три месяца. Заканчивается август. Выдерни одну из них... Ну же, смелее. Крови не будет. Она давно затянулась смолой."
Герман легко провел пальцами по спине Лилии. Руки его от долгих работ были покрыты корой, которая давным-давно потеряла все соки. Он ничего не почувствовал. Тогда Герман прижался к спине полной ладонью. Да так, что обернул женский стан пальцами четыре с половиной раза. Позвонки Лилии задрожали от боли и застучали друг о друга с таким тактом, с каким старые шаманы вызывают духов. И тогда занозы прошли сквозь кору мужских рук. Герман ощутил под ногтями деревянные тонкие иглы и резко выдернул одну из них. Кровь, как и обещала Лилия, не пошла. Липкой каплей заржавела горошина смолы. В ней был похоронен шифоновый мотылек.
Лилия продолжила, не оборачиваясь: "Тринадцать весен ушло на отделку интерьера. Я украшала себя травой в праздник Святой Троицы, осветляла волосы фотовспышкой в день Святой Вероники, шила бусы из рыбьей чешуи в праздник апостолов Петра и Павла, морозила до красна румянец на щеках в день Фьорда в Дании. А на праздник обрезания Господне я отбеливала молоком кости, чтобы блистать в вечернем обществе мужчин. Хочешь, и в твоем блесну?"
Лилия повернула голову в сторону слушателя. При этом ее позвоночник, походивший на прочный трос, выгнулся в знаке вопроса. Герман подошел, поправил этот канат, набросив его на гвозди, чтобы тот принял аккуратную форму вопросительного знака.
"Да ты не бойся, - успокоила рссказчица. - Смотри же внимательно, как блестит снег под самой кожей". И она повернула ему тонкое запястье, под кожей которого уже начинали таять воды. Но зрение Германа было замыто туманом, который при рубке леса однажды попал под его веки и так и не нашел дороги обратно. Мужчина щурился. Вены на его лбу вздувались. Он брал запястье Лилии и относил его к тому окну, откуда льется солнечное освещение, то к тому, которое принимало лунное. Но увидеть так и не удалось. Тогда он сорвал кожу с запястья и ладони девушки, как вымокшую под дождем перчатку. Белый свет наполнил комнату и выжег туман в глазах Германа. В левом покоился хвост тумана, в правом - голова. Застрявшая стихия была спасена смертью, вновь обрела свободу и вернулась в лес.
И тогда Герман смог без мучений осмотреть дом, о котором рассказывала Лилия. Стены его были покрыты чуть желтоватой олифой, а крыша состояла из сушеных прутиков льна, что спадали на покатые плечи Лилии. Ключицы ее были так глубоки, что в дождливые дни девушка не решалась выйти на улицу, чтобы не пришлось потом еще долгое время вычерпывать из них дождевую воду. Солнце очертило красным пожаром самые четкие и выступающие черты женского тела: улыбающиеся вверх скулы, равнобедренные треугольники локтей и шкворчащие от солнца родинки. На спине аккуратные темные пятна рисовали созвездие скорпиона. Хвост его опускался ниже и опоясывал бедро. На руке же родинки тянулись тропой, начиная от плеча, заканчивая запястьем, и походили на указатель.
"Откуда они?" - Спросил Герман.
"Путь их начался двдцать три года назад, - пояснила Лилия. - С тех пор прошло девяносто пять времен года. На моей коже ровно девяносто пять пятен. Если свернуть ее подобно тонкому блинчику, то получится очень густая начинка из родинок. Они будут выпадать при надкусе ягодами черники, и ты выпачкаешь подбородок. Эти плоды я начала собирать с тех пор, как ко мне повадился родной отец. С тех пор мое тело ведет отсчет пятнами, помечая каждое яркое событие моей жизни.
Слышал ли ты, как сумерки начали дышать холодом? А вздрагивал ли от шороха ступней духов по сухим листьям? Сентябрь, Герман, Сентябрь. Пришел час девяносто шестого времени года". После этих слов Лилия протянула руку Герману и зафиксировала ее в воздухе, повернув внутренней стороной ладонь мужчине. На нетронутой коже стала проявляться точка, которая темнела, подобно опущенному в чай кубику рафинада. Женщина провожала мужчину в собственный дом, пуская за порог любого странника, из чьих глаз возможно прогнать уман. Она говорила: "Помоги мне отыскать фундамент, поросший мирскими цветами и парковыми мраморными скульптурами. Я видела его в первые годы своей жизни, но потом посадила плющ, который обвил мою память".

Они шагнули в темноту. Лилия держала за руку Германа и просила его быть осторожнее. Ноги Германа не чуяли опоры, а вязли в велюре. Среди этой густой обволакивающей темноты был слышан редкий звук падающих капель. Лилия наклонилась, подобрала с пола тонкий прутик, чиркнула им о что-то, чего Герман не мог видеть, и зажглась небольшая лучина. Тогда напуганный тьмой и воображаемыми крысами Герман увидел, что в руках девушка держала косточку фаланги пальца, огонь которой ласкал нервы мужчины и успокаивал его тихим шипением стекающего жидкого кальция, похожего на парафин: "Тссс!.."
Герман запрокинул голову, будто бы проверяя скорость течения облаков. Он стоял внутри храма Лилии, возведенного из двухсот сорока девяти костей, двухсотпятидесятая тлела в женских ладонях. Костяные балки различных размеров были туго связаны между собой. Вдоль креплений тянулись сосуды. Из их стенок просачивалась кровь, капли которой и разрезали тишину на отрезки времени. Лилия наблюдала за этими звонкопадениями и говорила: "Все случится на девяносто восьмое время года". "Что случится?" - спросил Герман. О том, что произойдет в Марте, ему знать было не дано.
Герман остался в доме Лилии, отмеряя время звуком скрипа костей. Лилия отвела гостя в самую утонченную и светлую опочивальню, что находилась в том крыле дома, где расположены руки. Там Герман ступал по прохладе лучевой и локтевой костей, видел сны в углубленной кисти, прижимаясь поочередно боками ко дну ладони. По ночам ветер играл хрупкими женскими фалангами пальцев, создавая убаюкивающий сладкоголосый хор. Лилия приходила к нему в опочивальню по вторникам и четвергам, обещая в воскресенье вывести Германа на молитву к главному колоколу. А пока она читала ему книги о мужественных шаманах с Алтая и о женственных крымских ведуньях. Слух Германа прочищался так же верно, как и зрение от тумана. Да так, что теперь в его левое ухо мог входить сухой прутик, а выходить из правого. После этих сказаний Герман мирно засыпал на дне и видел девушку даже во сне.
В доме Лилии стало жарко и тесно от дыхания гостя. Их попеременные вдохи едва умещались в стенах крепких построек. Кости от влажности стали скручиваться в локоны, обвивая друг друга. И тогда Лилия решила добавить кислорода извне, открывая все форточки своего тела. Женщина худела стремительно и естественно в надежде облегчить доступ кислорода в спальню. Вскоре кости и органы уже стали просвечиваться через кожу. Легкие надулись парусами. Кожа так истончилась, что начали расширяться поры и стали походить на щели в полу, по которым гулял ветер. От этих сквозняков Лилия постоянно простужалась.
В середине февраля на воскресном рассвете Лилия покашливая зашла в опочивальню Германа и разбудила его, готовая отвести гостя в святую святынь. Тот лишь повернулся на другой бок, подставив взгляду девушки румяную от долгого сна сторону. Герман говорил, не открывая глаз:
- Рано еще. Разбуди меня на закате. Еще не пришло время для девяносто восьмого времени года.
- В девяносто восьмое время года не вступают, едва разомкнув веки. Вставай, Герман. Служба скоро начнется. Тебе нужно подготовиться.
- Но ведь до прихода Марта еще много завтраков и полдников. Успеется.
- Ты забыл, что последние два февральских дня были отвоеваны у зимы армией мужчин, которые хотели жадно рассовать вечность по своим худым карманам. Так что времени мало.
И тогда Герман поднялся на ноги.
В это утро Лилия вела Германа на службу намеренно длинным и ветвистым путем, открывая взору мужчины то, что было от него спрятано с самого первого дня. И он увидел, как в самых низинах костей стопы ласточки свивают свои гнезда. И то, как замирают красные воды в руслах своих рек. Герман спросил: "Почему вода в твоих реках красна? Для чего притаилась? В ожидании какого часа?" Лилия, замедлив шаг, отвечала: "Это водоросли цветут так багряно. Вот уже двадцать три года, как цветет вода. Последняя живая рыба была выловлена в один из украденных дней Февраля. Но было это так давно, что никто уже не помнит: ни моя мать, ни бабушка, ни прабабка. Мы пришли". Они остановились на главной площади близ сердца, на которое Лилия указала Герману. "Звони в колокол, пока реки не очистятся," - произнесла девушка. И Герман завел песню, прикладываясь к огромному сердцу. Оно звенело молитвой и звонко ударялось о ребра, оставляя синяки на их внутренней стороне. Зацветшие реки разорвли свои плотины. Густая кисельная кровь покидала русла, стекая вниз. Вместе с нею выходили погибшие рыбины, куски залежавшейся пищи и капли заржавевшего яда. Сосуды стали наполняться прозрачной ключевой водой. В мелких капиллярах она смеялась от щекотки. По венам поплыли осколки зимних льдин, а воды артерий вышли из берегов, затапливая собой всю округу. И тогда они стали стали просачиваться сквозь окна. Из глаз Лилии стремительно бежали чистые ручьи. Так наступило девяносто восьмое время года.
Обессиленный Герман упал навзничь. Он смотрел не на очищенные прозрачные реки, а на следы кровавого яда, что еще недавно заполнял сосуды Лилии. И тогда он спросил: "Куда опустилась вся высвободившаяся грязь?" "В подвал, - спокойно ответила девушка. Но тебе туда спускаться нельзя". Герман запрокинул голову и спросил: "А что расположенно под самой крышей, куда ты меня не водила? Там, намного выше сердца?" И в этот раз девушка покладисто отвечала: "Чердак. Я давно его не открывала. Он слишком пыльный. Побереги и мое, и свое здоровье. Не ходи туда".
Но со дня этого запрета Герман уже не мог спокойно спать в белых ладонях. Его обуревала ревность к запретам и жадность к замкам. Мысль о том, что в потайных комнатах Лилия прячет нечто важное, не давала ему покоя. И он потуже затянул свой пояс, когда вышел из опочивальни и отправился в сторону чердака. Он аккуратно миновал колокол, зная, что тот зазвонит при малейшем порыве ветра. Перед его взором предстала высокая лестница. Герман наступил на первое колеблющееся ребро, и вся шаткая постройка тяжело выдохнула. Мужчина поставил ступню на второе колеблющееся ребро. Он забирался все выше по ступеням из пяти пар ложных ребер и семи пар истинных. Остановившись у двери из височной кости, Герман оглянулся в поисках ключа для замка и не нашел ничего лучше, чем выдернуть из целостной постройки одну крошечную косточку, которой и отомкнул чердак. Изнутри заклубилась пыль. Герман закрыл лицо руками и шагнул внутрь на ощупь. Там, в темноте, он разочарованно трогал руками шестеренки, покрытые паутиной. Больше крыс напугало мужчину неизвестно откуда взявшееся тикание часовых ходиков. Шестеренки скрипнули и начали воплощать обороты, скидывая со своих металлических плеч пыль на пол. Герман поспешил вернуться в опочивальню, заперев чердак как прежде.
Утром Герман проснулся самостоятельно без помощи Лилии. В его раскрытый от зевоты рот сразу же залетела весть о том, что Март превратился в траМ. Выйдя из опочивальни, мужчина увидел, как срастаются обратно воедино льдины, как пересыхают сосуды. Ворота к колоколу были заперты крепко-накрепко, и единственная дорога, которая открывалась взору Германа вела вниз в подвал. Туда, куда сосем недавно стекал яд. Он последовал траектории последнего пути и оказался в городе. Там, где впервые встретил Лилию. Герман выплюнул себе в ладонь зуб. Возможно, это был резец, а возможно и коренной. Одно было точно ясно - мужчина никогда не лишался клыков и не выращивал зубов мудрости. Герман попытался зайти в дом обратно, но двери были закрыты крепкими листьями плюща. Мужчина заглядывал в рот женщине и звал по имени, крича в самую ее глотку. Но оттуда доносилось пустое эхо. Он подбегал к окнам и стучал в глаза, но они были тщательно зашторены веками. Он делал рентген всех самых укромных углов ее тела, облучая ласточек и отравляя остатки воды. Но дома никого не было. Найти ее - было самой трудной задачей. Из худых карманов Германа торчали украденные дни Февраля. Но теперь применить их по нзначению не смог бы даже самый ловкий ум.
Нередко Германа встречали, стоящего на коленях возле иконы, и пытались его отпоить успокоительным куриным бульоном. Но тот ничего не замечал. Он стер свои последние штаны и потерял немалое количество волос спустя годы. И трудно теперь сказать, молился ли Герман о возвращении любимой или же репетировал на изображении Христа взгляд, которым посмотрит на Лилию, отыскав ее.
Шло сто тридцать восьмое время года, которое для героев этой истории теперь пятилось назад, как и все другие времена.
По вторникам и четвергам в парке возле часовни горожане могли встретить старика без единого зуба и с редкии остатками волос.
И каждое воскресенье на то же самое место приходила старая женщина. Взгляд ее был растерянным и тревожным, словно его обладатеьница не могла вспомнить, зачем она сюда приходит. При каждом новом шаге шестеренки в ее голове ржаво скрипели. Шло отеЛ, и, скинув с себя дырявый палантин, женщина обнажила свою постаревшую кожу, покрытую как и прежде олифой. Она была густо усеяна ягодами спелой черники.