Ознакомьтесь с нашей политикой обработки персональных данных
15:58 

Горсть

сухой_лугоцвет
вещи_в_себе
Был апрель. Был вкус, который до сих пор пленкой обволакивает мой рот. Скользкая тонкость того замерзшего масла. Я отрезала один лист кальки от целого рулона, покрывшегося солеными каплями. Я опускала содержимое ножа на дно рта. Я крошила языком тонкий масляный лист и не успевала отсчитать и нескольких секунд, как он таял, покрывая серую ребристость неба вкусом черно-белой весны, которую сняли на длинную киноленту. Одну из таких, какие пылятся и в ваших шкафах тоже.
Утром двеннадцатого апреля Папа спал так крепко, что показывал всему миру чуть приоткрытую полость своего рта. Губы его влажно лоснились набухшими дугами. Эти гладкие, лишенные трав и камней тропы и вывели меня к полю. Туда, где заканчивалась деревня. Я смотрела глубоко в рот Папе. И вместе с утренним спокойствием, словно загипнотизированная спиралью Эриксона, я погружалась в состояние некого оглушения и тревоги, когда не можешь с точностью сказать, живо ли еще твое сердце, потому что тело Папы не подает никаких признаков жизни. Грудь его не подымается, дыхание отсутствует. Но несмотря на это я ощущала пульс, я находила своими подошвами крупные вены холодной земли. Я знала, что здесь жив кто-то еще, кто-то третий, чье имя еще не придумано сельчанами. Меж десен Папы я видела непрожеванный вчерашний ужин. Он уснул еще прежде, чем сделал последний глоток уходящего дня. И теперь мне казалось, что я стою не на одном из зубов Папы, а глубоко под его ребрами, где крохотной оторваной ватой рождается его сон…
Я смотрела на крупное зерно черного творога, пропитавшегося апрельской слюной. Я лакала изо рта Папы прохладное топленое молоко, в тумане которого тонула голая земля заброшенных еще с августа полей. И не было больше сил держать при себе эти крупные глотки. Слюна просачилсь тонкой струйкой из левого уголка моих губ. И закапала. Прямо в рот Папе. Тогда я почувствовала, как из-под каждого моего ребра отрывается по кусочку ватной сонной плоти. Я поспешила уйти, чтобы не застать тот момент, когда Папа проснется, когда будет сделан его первый глоток вчерашнего ужина после сна.
Я возвращалась по проселочной дороге туда, где вдалеке синели смутные очертания домов. Голые деревья стояли гигантскими зонтиками сушеного укропа. Аромат семян смешивался с запахом хлебной земли. Наверное днем они шуршали на ветру. Но было утро. С веток набухшими целофанами свисали крупные дождевые капли.
Наконец зашла в покосившиеся от времени стены хаты. Нашла наиболее сухие поленья. Бросила их в печь. И замерла, в надежде услышать треск. Но вместо этого куски порубленных деревьев только зашипели встревоженной кошкой. Я теперь уже думаю, что Папа взял себе в любовницы гражданку Влажность. Она приставала ко всему, что дышало и имело свойство некогда искриться. Я вспомнила о том, что в углу комнаты стоит мешок с деревянной стружкой. Она должна быть наиболее сухой из всего, что предоставляла природа на тот момент. Я откинула большую дедову жилетку из собачьей шкуры. Из прогрызанного мешка была вытащена кучка кудрявых стружек. В ловко закрученном гнезде лежало шесть розовых и лысых тел размером с фалангу пальца взрослого мужчины. И было совершенно очевидно, что они сухие. Совершенно сухие мышата в совершенно влажных условиях. Я наклонилась к телам и поднесла ладонь к самым бокам. От их лысых шкурок веяло теплом. Тепло размером с горсть. Я потянула носом. Воздух источал запах не звериного, а что есть, детского помета. Я нюхала эту сухость еще какое-то время. Я все пыталась понять, какими крохотными и песочными могут быть сны у этих детей. Каким заостренным пинцетом следует их доставать из спящих сердец. Через некоторое время я все вернула на свои места, накинув жилетку обратно на мышат.
В эту ночь я спала крайне чутко, мысленно посадив возле своей кровати сторожа с мышеловкой в руках, чтобы дети не смели залезать в мой открытый рот и красть оттуда вечернюю вареную крупу. Термометр, пьяный от ртути, увеличивал градус своего тела и, изрядно охмелев и раскрасневшись, показывал +18. Дрова продолжали шипеть в печи. Градусник опрокидывал новые стопки. Снова всходило солнце, заключенное отражением света в округлый бок мутного стеклянного стакана с толстыми стенками. Содержимое стен прогревалось.
Утром я ополоснула руки водой, натерев ладони погрызанным куском мыла. Без лишних раздумий я открыла шкаф и медленно достала оттуда пакетик с мышиной отравой. Помню, что долго искала ножницы, стараясь не опускать глаза в тот угол, где было гнездо. Наконец ровный диагональный разрез пакета. Крошечный бумажный уголок упал на стол. Отрава отсырела. Она оказалась непригодной для использования. И тогда я заплакала, готовая зацеловать ноги спящего Папы. Для этого надо было идти в самый синий от сосен конец деревни, потому что я находилась в ее сердце.
Я обула резиновые сапоги и вышла за деревянную калитку. Услышала потонувший во влаге и от того отдаленный лай собаки. Она просто боялась апреля, который шел между домами мне навстречу. Я ждала его, чтобы отправиться в путь. Ржавый засов медленно опустился на тело забора.

@музыка: Альфред Шнитке "Восхождение"

URL
Комментарии
2010-01-18 в 20:59 

Магдэт
Ловец Снов
=элегантный поклон= Доброго времени суток, я Бродяга.
Я ставлю веху здесь, дабы иметь возможность вернуться и узнать вас получше, но время поджимает. Удачи!
=исчезает во тьме=

2010-01-18 в 21:55 

сухой_лугоцвет
вещи_в_себе
Магдэт Добрый вечер. Возвращайтесь, приму в гости)

URL
   

ядовитые_сказки

главная