16:00 

Молитва для львов

сухой_лугоцвет
вещи_в_себе
28 ноября 1992 года. Мне десять лет. Но этого я не успеваю сообразить. Люди в костюмах львов, которые рычат как больные пневмонией, начинают задыхаться в моем сне. Кажется, они отправились из города прямо в раскаленное сердце Африки и теперь слышат, как туземцы во время охоты кричат очень громко, словно все они вожди. Я просыпаюсь, оставляя львов умирать на жарком континенте. Мне десять лет. Но этого я не успеваю вспомнить.
Вождь нашей семьи ставит крест на моих сонных барабанных перепонках и прочерк света в черноте ночи. А еще галочку в русской словесности. Да, лежа в постели я слышу, как папа сражается со львами, что с оглушительным рычанием на него нападают. Папа непоколебим в этой схватке. Я не сержусь на него за прерванный сон. Я в восхищении опускаю с кровати теплые ото сна ступни и по щиколотки оказываюсь в горячей воде. Кто-то спрятался в этой темноте и теперь с жаром дует мне под ночную рубашку. Открываю дверь детской. По Лимпопо медленно проплывает мамин тапок. Через стену белого пара я едва различаю мамин силуэт. Она зачерпывает старым тазом воду и выносит ее в туалет. Стремительно возвращается и повторяет процедуру. Но если бы я только могла ей объяснить, что это не помогает. Река уже выходит из берегов, захлестывая шкафы и полки. Книги разноцветными птицами прижимаются друг к другу. Страницы от влажности завиваются в волны и походят на неопрятно вылезшее оперение больных вьюрков. Словари, стоящие на самых нижних полках, принимают весь удар потока на себя крепкими дрофами. Я слышу громкий голос отца, но едва различаю слова, потому что рев нашей домашней Африки куда мощнее. Кажется, он пытается по телефону вызвать помощь. Я возвращаюсь в комнату и ныряю руками на самое дно бунтующей реки. В моих ладонях остаются раковины мокрых тапок. Возвращаюсь в коридор и легко запрыгиваю с ногами на кресло, куда вода еще не успела добраться. Я обнимаю мокрые тапки, смотрю на ночную битву в свете запотевших от жара ламп.
Мне больше не кажется, что мама выполняет бесполезную работу. Отнюдь! Бедра ее вошли в нужный ритм. Ровно один наклон корпуса. Одно движение руками, держащими таз. Три широких прыжка в сторону туалета. Вода отправляется путешествовать по канализации. Три боковых прыжка обратно в коридор. Ровно один наклон корпуса. Одно движение руками, держащими таз. Три широких прыжка в сторону туалета. Вода отправляется путешествовать по канализации. Три боковых прыжка обратно в коридор. Ровно один наклон корпуса…
Папа, опьяненный мамиными танцами, бьет телефонной трубкой о стену. И тогда я начинаю осознавать, как велика роль женщины в своем племени. Интересно, а потонули ли мои учебники и тетради? О, вот бы их навеки поглотила речная пучина! Одна за другой приходят мысли в мою разбухшую от влажности маленькую голову. И все они стоят такого восхищения, что я душевно мечусь из стороны в сторону от того, какое же счастье выбрать на данную секунду главным. Папа швыряет трубку на место и, сняв майку, лезет в самое пекло баталий. Добравшись до цели, он с криками бьет гаечным ключом по батарее прежде, чем успевает сообразить, зачем он вообще рискнул явиться сюда.
Ровно один наклон корпуса. Одно движение руками, держащими таз. Вдруг все смолкает. Мамины руки разжимаются. Таз пустой тыквой плюхается о брюхо реки. Хищник повержен. Миновав опасность, взрослые начинают скучными травоядными таскать за собой мокрые тряпки, утоляя их жажду и тут же выжимая в таз. Я протираю ладонью запотевшие часы. 5.18.
6.22. Я стою в дверях некогда осатаневшей комнаты, не решаясь зайти внутрь. Некоторые бумажные птицы смертельно больны. Те, что забрались на полки повыше, отделались легкой хворью. Липкий от мягкости линолеум под моими ногами изображает волны, о которые периодически спотыкается папа и находит под рукой то, что еще можно швырнуть. Обои отклеились и свисают со стен увядающей влажной кожей. Изображение Николая Угодника потекло дымчатой темперой, стерев глаза и тонкие губы. Я помню, бабушка как-то рассказывала про плачущие иконы. Такое я вижу впервые. Львы-христиане сюда больше никогда не вернутся. Мое дыхание режет запах мокрой пыли, бетона и пожелтевшей бумаги. Я слышу далекий мамин голос. Он зовет меня на кухню.

В 6.50 я надавливаю вилкой на кружевной, сложенный платочком блинчик. Он расслаивается, выбрасывая из своего нутра раскрошенное мясо с луком.

 

* * *

 

9 мая 2002 года. Я всегда помню, что мне двадцать. Ни на секунду не задумываюсь, когда спрашивают. Это очень легко: юбилей, и нас двое.
К счастью, мои сны пусты. Я могу поспать хотя бы несколько часов после ночи, когда темпера стекала по моему лицу, стирая напрочь глаза и губы. А он вздумал на меня молиться. Я помню, бабушка молилась только при сорока градусах. Либо когда они папой слишком часто ставились на стол, либо когда она вытаскивала термометр из моей подмышки. Больше никогда не молилась. И в эту ночь он заламывал мне руки, пока все крепко спали. И молился как умел, пока мой лик не начал источать воду. Я проснулась через пару часов после нашей совместной службы. Кто-то пылесосит в выходной. Уборка в шесть утра. Нестерпимый гул. Прихожанин взял меня в плен. Я не могу шелохнуться в его руках. Этот шум выводит меня из равновесия. Мое сознание все еще покоится на самом дне моих умственных способностей. «Что за шум?» - спрашиваю я. «Трубу прорвало», - отвечает Прихожанин, не открывая глаз. Остатки моего разума летят на самое дно меня, игнорируя новость. Я слышу, как распахивается дверь в комнату, и чуть приоткрытым глазом читаю по густым подвижным усам паникующего мужчины: «Вставайте! Трубу прорвало, мы не справляемся!» Через пару секунд некогда обнимавшие меня руки разжимаются и хватают брюки. Я остаюсь в комнате одна и свешиваю с кровати ноги. Мои ступни сводит от холода.
В коридоре семь водоненавистников. Своими криками они заглушают шум ледяного потока. Он бьет фонтаном прямо из туалета. Тряпок катастрофически не хватает. В ход идут полотенца. У них очень много полотенец. Я срываю с постели простыню и накидываю на наводнение, будто ловлю грабителя. Вначале она ложится белыми сливками, затем намокает и сравнивается с остальными тряпками. Еще не протрезвевшую службу спасения вызывать бесполезно. Я поскальзываюсь на бегу и падаю в воду, как медведь на охоте за форелью. Женщина сверкает дальними рядами золотых коронок: «С праздником!» Возможно календари врут, и сегодня вовсе не 9 мая, а День Святого Валентина, потому что несколько пар мокрых и чужих рук поднимают меня на ноги и обнимают. С намокшей пижамы ручьями вниз стремится вода. Смех на различные голоса доносится до моего слуха из каждого угла квартиры. Так легко и естественно только падают звезды в кувшин с молоком августовской ночью. Прихожанин бежит с гаечным ключом, рассекая волны, чтобы испортить наш радостный праздник чистоты. Я уже точно знаю, что выйду за него замуж. Падаю последней звездой в глазированный кувшин, оставляя молочные круги.
7.40. Нас много. Мы стоим с тазами и ведрами. Они доверху набиты черникой и морошкой.
Мне всегда будет двадцать.

 

* * *

 

3 февраля 2009 года. Молитвы Прихожанина подошли к концу. Верить в Бога можно либо в молодости в силу фанатизма, либо в старости в силу страха. В тридцать это не имеет никакого смысла. Имеет смысл подать на развод и удачно приватизировать квартиру без поломок в новом районе. Да, я очень удачно осталась одна.
3.20. Я просыпаюсь с легкостью дыма и даже не желаю ломать голову над собственными снами. Просто очень шумно. Очень. Меня охватывает кошмар и мысль о том, что сейчас никто не придет на помощь и не подаст пульт от телевизора, который лежит на другом краю дивана. Мне придется самой ползти за ним с закрытыми глазами, чтобы нажать на кнопку и спастись от этих помех. Я ленивой щучкой добираюсь до кнопок, но замираю с пультом в руках. Мне кажется, что в этих черно-белых помехах, похожих на зимний колючий свитер, еще застыли титры из последнего в эфире фильма. Там точно кто-то еще жив.
8.15. Я упругим щелчком отстегиваю поводок после прогулки. Возле двери оставляю пару черных кожаных сапог на шнуровке. Их языки ослабели, повиснув на натянутых шнурках. Мех перекрученным фаршем торчит наружу. Под еще прогретой ступнями подошвой разливается крошечное озеро талого снега. Озеро талого снега в летнем парке крохотной прихожей. Воздух наполняется потом от носков. Длинношерстная колли по кличке Африка лакает талую лужу, оставляя шерсть на внутренней стороне обуви.

@музыка: Balmorhea - Attesa

URL
Комментарии
2010-01-14 в 18:00 

Ну, чем я не великий некромант? Сегодня воскресил две банки килек…
Вы пишете странные сказки, да и не сказки, в общем-то, но разве это важно?
Главное - Вы пишете очень хорошо.
Продолжайте, пожалуйста.

2010-01-14 в 18:08 

Нечего сказать? Скажи древнюю мудрость (древняя мудрость)
Простите, если я Вам тут помешаю - но и впрямь =- пишите еще.
Уж очень у Вас проза медитативная...
Так и просится в притчу.
Или коан.

2010-01-16 в 14:25 

сухой_лугоцвет
вещи_в_себе
Мастер Мельхиор Раньше я писала именно сказки. В последнее время я стараюсь совместить реальность и сказочность. А потом перечитываю написанное и понимаю, что тут и вовсе нет ничего сказочного. Просто это глубокое погружение в реальность. Все это существует на самом деле. Спасибо.

Бяка-сан Я бы не сказала, что ставлю своей целью поучение. Видимо заключение моего подсознательного в текст уже само по себе наталкивает на какие-то размышления. От того ощущение притчи или коана. Спасибо. Я больше не забываю о том, что должна писать.

URL
     

ядовитые_сказки

главная