сухой_лугоцвет
вещи_в_себе
Сухое дерево табуретов натирает ножками мозоли на паркете. Рассыпанный овес хрустит под парой плоскостопий. Вышитые лилии сбежали с ее висков и опустили стебли вдоль линий ключиц. Бутоны прижимаются к плечам.
Обнажая головку-луковку, она убаюкивает ее на плечах, порыжевшую от стыда. Остужает загорелые ленты косых скул украденной сметаной.

Темнота, помноженная на четыре плоских листа нагого бетона. Они собраны туго. Бельевая Двина подвешена под потолком. Спелые крылья слепых бражников уносят хлопковые паруса зашитых простыней. Душистая гречка выпускает из кастрюли хлесткие поводки пара. И они отбрасывают тени жидкими локонами некормленых борзых.

Я на ощупь звеню сталью вязальных спиц, вытягивая тугие шерстяные петли из ее овчинных дремот.

В Риге наступила весна. Разлитая по бокалам Двина выходит из мартовских берегов и накрывает железнодорожные рельсы холщовыми пледами. Она играет по клавишам шпал, трубит в заржавевшие гайки, щебечет с хрустящим щебнем. Талая нежность доходит и до моих ступней. Всего кончиками больших пальцев, опущенных в талость, я слышу, как заколачивают на ремонт городские кинотеатры. Опустившимся коленом вижу, как мальчики бьют кулаками по дну глиняных чашек, отправляя во рты шоколадный осадок допитого какао. Постфевральской ангиной ощущаю в хоботках бабочек соленый вкус слез крупно-рогатого скота.

Обритые для моей шерсти ягнята убегают в сад. Они пасутся под гроздями забродившего винограда, под ветками черных слив с льдинами косточек и под тяжестью диких груш с семенами песка.

Шифоновые сумерки связались в крепкий матовый узел. Стрелки чеснока показывают девять. Я ошиблась в подсчете петель. Распущенная нить спускается к ее затекшим от неподвижности ногам. Она вздрагивает, отрывая растрепанную луковку от стола. Одна из лилий всхлипывает.

Ее ладони пахнут сыром и ладаном.

@музыка: Эдвард Григ - Melody Op. 47 №3